Хроники особого отдела

Обитые светлым деревом на три четверти, стены, делали его тяжёлым, каким-то неповоротливым и официально опасным, при этом, сидящий в подушках производил впечатление лишнего и чужеродного элемента, который не мог бы долго уживаться в его стенах.

Молодой человек был одет в светлые свободные спортивные брюки и просторную толстовку. Вся его одежда и общий безмятежный внешний вид напоминал о давно ушедших счастливых днях и были настолько неподходящими в этом официальном мире, что мгновенно настораживали и, пожалуй, даже пугали.

Высокий, очень худой, бледный, до синевы под большими немного раскосыми глазами, он, тем не менее, являлся хозяином этого кабинета. Другой — в мешковатых брюках, потрёпанной застиранной рубахе-косоворотке и разношенных сапогах, прижав к себе старый, видавший жизнь, ватник, скромно расположился на краю кресла. Худое, покрытое морщинами лицо с резко выдающимися скулами имело характерный северный загар, возникающий от постоянного пребывания на ветру. Серые глаза смотрели ровно, но в их глубине лежала печать настороженного внимания, которая мгновенно исчезала, когда человек улыбался.

Но давно забытая улыбка была почти похоронена под небольшой густой бородой и вислыми усами, чем-то напоминающими казацкие. Сейчас он был насторожен и напряжён.

— Вы коммунист?

— Бог миловал...

— А работаете где?

Сидящий в кресле посмотрел на медленно перемещающийся карандаш, сделал странное движение, напоминающее поклон в сторону спросившего, перекрестился и пояснил.

— На лесоповале, в леспромхозе числюсь, за Колымой.

— А фактически?

— Так и фактически тоже. Да вы почитайте, гражданин-начальник. Сословия я поповского, в силу безверия людского бесовского, души лечу, в меру умения. Да лес валю, в меру сил.

— Вас судили?

— Да, вроде, нет. Я под Казанью приход имел, а как власть опять меняться местная стала, так в тридцать девятом и забрали меня. Сгорел приход... Вот в поджоге я и виноват...

— Ну, хорошо, — вздохнул сидящий в подушках.

— Подайте, пожалуйста, мне папку со стола. Священник неторопливо встал, аккуратно положил телогрейку и, подойдя к столу, взял лежащие документы, как змеелов гадюку. Крепко, опасливо и осторожно.

— Итак, вы Василий Иванович Непершин.

— Отец Василий.

Ян протянул руку и, забирая папку, коснулся широкой мозолистой ладони. На миг их глаза пересеклись. Оба вздрогнули, словно электрический ток прошёл сквозь тела, и отдернули руки. Папка упала...