Сказки Бернамского леса

До Корвин не сразу дошел смысл сказанного. Она хотела возразить, но самообладание уже вернулось в тело, и сейдкона вовремя прикусила язык. Лишь покрепче вцепилась в стеганый дуплет и прошептала:

— Как же страшно.

XII

Время, словно издеваясь замедлилось. Вытянулось тонкой струей. Лес смолк. Корвин, стояла в защитном кольце мужских рук и вслушивалась. Воображение рисовало картину боя, подкидывая раз за разом все более страшные подробности. Наконец за спиной раздались шаги. Сейдкона испуганно сжалась, но келпи так и остался спокоен.

— Тут женщина, — крикнул он в темноту.

В ответ зашуршало и к ним вышел горбун в плотном капюшоне.

— Скорее горные реки пойдут вспять, чем женщины научаться слушаться мужчин, — устало произнес он. — Я же велел вам бежать отсюда без оглядки.

— Не рычи дружище, не смогла она уйти, филид ее сын.

В воздухе загорелась огненная руна, и Румпель подошел ближе. Всмотрелся в тонкие девичьи черты. Слияние с Кам не прошло бесследно, теперь перед Темным лэрдом стояла высокая черноволосая красавица.

— Назовись, — проскрипел маг.

Корвин с трудом протолкнула сухой ком, застрявший в горле, и произнесла, надеясь, что присутствующие не заметят, как предательски дрожит подбородок:

— Мое имя Корвин из Гойдхил. Я туата нечестивого двора.

Если бы она была способна видеть сквозь плотную тьму капюшона, то несомненно заметила бы, как покривился маг. Однако ничем иным он своего настроения не выдал, только спросил:

— Ворон твой?

— Мой.

— Молодец пернатый, без него мы бы еще долго по лесу блуждали. — Потом протянул ей окровавленную связку узелков.

— А это твое?

Корвин всхлипнула, подлетела к магу, словно порыв весеннего ветра, сжала его грубую кисть своими тонкими пальцами, совершенно не замечая, как ранят ее эти прикосновения.

— Прости, прости меня, ради всего святого! Если, когда-нибудь сможешь, прости ту, что каменным сердцем своим сгубила родного сына.

Румпель дрогнул. Слова, предназначенные не ему, сковырнули давно засохшее, но не зажившее чувство. Он притянул туату к себе, огладил ее по черным волосам, как гладил бы мать, явись она к нему. Но ирония жизни порой избирательно жестока.