Горячее сердце

Как Амелька девку Данку принимала

Ягода-крыжопица растёт в моём саду,

Ягоду-крыжопицу собирать пойду!

Тикки Шельен

Амелька-ведьма жила в лесной чаще, как то ведьме от веку и положено. Но дорогу к её домику у ручья люди знали, то и дело кто-нибудь приходил – полечиться или совета спросить, а то ещё за травами – Амелька травы знала и умела так их засушить, что сплошная польза потом была от тех трав. А то с вестью присылали кого-нибудь, и тогда Амелька собиралась и сама шла в одну из окрестных деревень – принять тяжёлые роды, или помочь тому, кто сам к ней прийти не мог.

Всякое же случается – и ноги ломают, и в воду ледяную падают по осени или весне, а потом в лихорадке мечутся, и животом маются, и похмельем, и чего только не бывает в жизни-то.

Жила Амелька с того, что ей крестьяне за лечение приносили. Не голодала, но и не роскошествовала. Люди тут селились не сказать, чтобы очень богатые, а в помощи Амелька не отказывала никому. Даже если нечего было дать ей за лечение, потому что последний хлеб вчера подъели.

Что ж теперь, оставлять таких на божью волю? Божья воля – то хорошо, конечно, на Бога надеяться правильно, но и самому-то, как говорится, не след плошать. И если той божьей воле немного помочь, то ничего плохого же не случится?

Все окрестные слухи стекались к Амельке – кто вскоре поженится, у кого прибавление в семействе, у кого овца пропала, кто наторговал в воскресенье хорошо, а кто пропил последнее. И потому она не удивилась, когда в начале зимы, по первому снежку постучалась к ней в дверь Данка, первая деревенская красавица.

Девка уродилась – кровь с молоком. Глаза синие, косы золотые, румянец на щеках так и горит, собой статная и величавая – понятно, что все окрестные парни головы заворачивают, когда она по улице идёт, как только ещё шеи себе совсем не своротили. Только вот что-то не видно румянца-то на щеках, не стряслось ли чего?

Амелька кивнула девке:

- Проходи, садись да сказывай – какая нелёгкая тебя с утра принесла.

- Отчего сразу нелегкая-то? – огрызнулась Данка, девка была языкастая, за словом в карман не лезла.

- Да вот с радостью-то ко мне не особо ходят, больше с болью да с печалями. Так что выкладывай, что там у тебя.

- Дитя я ношу, - выдохнула Данка.

Что ж, немудрено. Если хотя бы половина тех слухов, что про неё ходят, верна – то неудивительно вовсе, а удивительно только то, что раньше с ней ничего подобного не приключилось.

- Отец просватал тебя?

- Да, - села, опустила голову.