Правда выше солнца

Но нельзя было поддаться: ведь рядом стоял Горгий. Да и не оставалось другого пути во дворец, к матери.

Евтид, осторожно кряхтя, снял перевязь с волшебным ксифосом и повесил себе на плечо. Жилистый, угловатый Полидор – линоторакс коробом сидел на его тощем тулове – завёл Акрионовы запястья за спину. Горгий стянул их верёвкой, без жестокости, не передавив жил, но крепко. «Хоть бы Кадмил сейчас вернулся!» – подумал Акрион. Лицо онемело от гнева и унижения. Нельзя, нельзя поддаваться, нельзя…

Фимению связывать не стали, лишь толкнули в плечо – иди, мол.

Далеко идти, однако, не пришлось: за углом, у корчмы обнаружились привязанные к коновязи лошади. Акрион понял, что Горгий собирался отдохнуть от двухдневных поисков, посидеть с подопечными в тени и напоить лошадей. Но хватку, должно быть, с годами не потерял: умудрился высмотреть беглеца поверх килика с вином, и бдительность оказалась вознаграждена.

Акриону помогли взобраться на коня. Перед ним усадили Фимению. Вторая лошадь досталась Евтиду с Полидором.

Горгий сел на третьего, серого в яблоках жеребца и бросил:

– Поехали уже, Тартар меня забери.

Двинулись вверх по улице, к выходу из Пирея, а затем и дальше, по дороге к Афинам. Слева и справа тянулись Длинные стены, построенные давным-давно на случай большой войны с Лидией. Войны так и не случилось, и стены, соединявшие порт и город, понемногу ветшали: по верху зеленела чахлая травка, раствор между камнями вымывали дожди. Внизу теснились лавочки, где торговали всем на свете, от одежды и украшений до посуды и алтарных статуй, от лечебных мазей и волшебных порошков до кифар и ручных обезьянок.

И, разумеется, здесь продавали рабов. Тех бедняг, кому случилось задолжать чересчур много, или украсть что-то слишком ценное, или попросту родиться от рабыни. Были и такие, кто шёл в рабство добровольно. В основном, дети-сироты. Вот и сейчас на невысоких помостах тут и там можно было встретить пару-тройку худых, сплошь медных от уличного загара мальчишек, смотревших на прохожих с голодным отупением.

Девочек не попадалось: их, с малолетства приученных к прядению и ткацкой работе, как всегда, разобрали спозаранку.

Акрион, чуя, как отступает злоба, глядел по сторонам. Смотреть вперёд было затруднительно, перед самым лицом покачивалась голова Фимении. «Может, сам вот так скоро буду стоять, – думал он. – Обвинят в измене, забьют в колодки – и сюда. И ещё повезёт, если останусь в Афинах, а не поеду к тирренам. А Фимения? Неужели мать и её не признает?..