Само совершенство

Арбенин даже передвинулся немного, чтобы удобнее было наблюдать за развитием событий. Вместо обиды или опасения он выказывал одно только сыщицкое любопытство. И действующие лица его не разочаровали. Я стояла, уперев руки в бока, и дожидалась, пока Акулина с рыжиком уберутся с глаз моих. Федор натянул камзол, и поклонившись, пробурчал:

— Больно строги вы нынче, госпожа графиня.

— Еще бы не строги! — пришла мне на помощь горничная. — Вас оставь только без присмотру — сейчас в какую-нито беду вляпаетесь с разбегу.

И споро потянула инженера к выходу.

— Что ты такое со мной делала? — полюбопытствовал Андрей без всякого раздражения, точно я не орала на него дурниной всего минуту назад. — Полегчало, будто пилюлю какую выпил.

— Ну, считай, что выпил, — буркнула я, трубно сморкаясь в промокший насквозь платок. — Лучше расскажи, если болит не так сильно, что там с персоной, которую Федя арестованию подверг.

—Померла персона, — с отвращением признал Андрей.

— Как это «померла»?

Вот это фокус. Неужели кавалер так сурово проводил с ним «оперативно-следственные мероприятия»?

— Да вот так и померла…тьфу, помер. Правда, сперва рассказал все, что знал, и даже больше. Я его и на дыбу подвесить не успел, — без того соловьем разливался. Поведал, что Викентий Ильич у себя дома колдовские дела творил, живых людей божьей искры лишал и в рабов бездушных обращал. Так-то. Секретарь за ним допросных листов никак с десяток исписал.

— А дальше?

— А дальше я порадовался, что сразу в допросную его поволок. Определили нашего злодея в камеру, а к утру в ней его остылый труп красовался. Тихо так лежал, руки на груди сложены, глаза закрыты… и не дышит.

— То есть, признаков насильственной смерти не было?

— Как это ты изъясняешься порой — не хуже наших судейских крючков, — с удовольствием отметил кавалер.

— Сам крючок, — с достоинством отбрила я. — И долго еще будешь с раной своей.

— Нет у тебя снисхождения к раненому герою, жестокосердная! — наша беседа мало-помалу приобретала черты водевиля.

— Кукиш тебе с маслом, а не снисхождение. Так что, сам, что ли, помер?

— Выходит, что сам. Только не верю я в его внезапную кончину. Ежели Челищев голыми руками из людей божью искру достать может, так ему и до присных своих ничего не стоит дотянуться, где бы ни были.

Тут я вспомнила про хозяина Пуппенхауса.

— А ежели он и до кукольника дотянется?

— Не дотянется.