Геммы: Сингония

— Вот изловлю кого-нибудь и съем, — мрачно пообещал Боец.

С тем он и ушел, а остальные поплелись к себе на второй этаж управления.

Диана по-прежнему дулась на Илая, виня его в сокрытии зацепки по делу Дубравиной. Норма и хотела бы вступиться, но не находила для того аргументов. Что до Илая, он силился вспомнить, как попал к нему тот злосчастный платок, расшитый ползучими розами и… у него ничего не выходило.

Все, на что была способна его память — это воссоздать призрачный образ руки, бледной и тонкой, словно тянущейся к Илаю из тьмы, но… На этом все.

Голова начинала гудеть колоколом, перекликаясь с ритмичными спазмами желудка. Пожалуй, стоит все же зажать нос и поесть, что дают, а после достать блокнот и сделать еще одну попытку вспомнить, рисуя. Вспомнить, где, вспомнить, когда это было? Когда перед ним появилась девушка и дала эту таинственную записку на кусочке надушенного паучьего шелка.

Но не успели они сбросить сапоги и плащи, как их нагнал Лес. Брат вернулся, и с ним явно произошло что-то невиданное, потому как его алые глаза блестели каким-то особенно озорным блеском.

— Все за мной! Чего покажу! — В нем невозможно было узнать подавленного парня, который только что собирался кого-то сожрать на темных улицах Вотры. — Ну же, быстрее!

Спорить никто не стал.

Лес привел их на конюшню управления и шустро вскарабкался по шаткой лестнице, ведущей на верхний ярус, где была лежанка кошкана. Затем он свесился вниз и приложил палец к губам:

— Только не шумите, спугнете!

Остальные поочередно взобрались следом.

Илай был последним и, когда он выпрямился, то застыл в изумлении, как и сестры до него.

— Фундук мамкой стал! — сдерживая радостный смех, выдавил Лестер.

И правда: вокруг Фундука, подобравшегося, будто хлебная буханка, жались меховые комочки. Обычные коты — грязноватые, с драными ушами и свалявшейся шерстью — казались рядом со степным кошканом детенышами, как цыплята под наседкой. Время от времени Фундук поворачивал морду то к одному, то к другому приемышу, и облизывал их, утробно при этом ворча.

— Они и раньше тут бродили, — с улыбкой в голосе прошептал Лес. — Ничейные, тепла ищут, да и лошади им нравятся. Дука дичились, он же вон какой здоровый. А сегодня смотрю — картина! Даже сгонять жалко.

Говорить ничего не хотелось, но не потому, что нечего, а отчего-то стало боязно потревожить жмущихся друг к другу котов, вид которых порождал какое-то новое, незнакомое или забытое чувство. Теплое и одновременно тоскливо-щемящее.