Волков. Гимназия №6

Видимо, ему тоже не слишком-то хотелось засиживаться в гимназии до ночи.

– Тебя как звать, братец? – поинтересовался я, подхватывая с пола ведро.

– Петропавловские мы. А зовут – Константин Андреевич, – отозвался “мушкетер”.

Он зачем-то представился по полной форме – да еще и со странным “мы”. Но куда больше меня удивили не слова, а интонация – протяжная, даже распевная, будто одноклассник вдруг затянул начало какого-нибудь псалома. Да и фамилия у него оказалась под стать. Такие еще сотню с лишним лет назад называли “семинаристскими” – в моем мире… Да и в этом, пожалуй, тоже.

– Из духовников будешь, никак? – поинтересовался Фурсов, будто прочитав мои мысли. – Поповский сын?

– А как же, – с ухмылкой отозвался Петропавловский. – В четвертом поколении священнослужитель… Мог бы быть.

Теперь, когда беседа уже началась, наш товарищ по несчастью поддерживал ее с явным удовольствием. Сказать он успел пока еще немного, но манеры и сами слова определенно выдавали любителя позубоскалить.

Не самое плохое качество… конечно же, если речь не идет о будущем священнике.

– А чего ж в семинарию не пошел? – Фурсов от любопытства даже перестал возить по полу шваброй. – Тебе ж на роду написано.

– Почему не пошел?.. Пошел. Только отчислили, – Петропавловский снова перешел на картинно-распевный тон, – за грехи наши тяжкие… Выходит, буду теперь в гимназиях, среди мирян.

Я не удержался и захихикал – слишком уж не вязалась протяжная и монотонная речь неудавшегося семинариста с озорным блеском глаз и чуть ли не бандитской ухмылкой.

– А сюда как попал? – спросил он. – Тоже за драку?

– Никак нет. Курил на третьем этаже. – Петропавловский жестом изобразил папиросу в зубах. – И был пойман почтенным Никитой Михайловичем.

– И за такую ерунду – сюда? – удивился я.

За курение, а уж тем более прямо в здании гимназии, наказание вполне могло оказаться и куда более суровым… если бы незадачливого любителя табака изловил кто-нибудь другой.

– Да уж, сущая ерунда вышла, судари, – протянул в ответ Петропавловский. – Я папиросу за окно выкинул, а она возьми да свались на Ивана Павловича. Прямиком во-о-от сюда, на лысину – а оттуда за шиворот…

Когда Петропавловский постучал себя пальцем по макушке, Фурсов уронил швабру и согнулся пополам.