Крылья Агнессы (книга 2)

– Выяснить всё и сразу? А так бывает? Какое же заблуждение вижу в ваших глазах, Андрей Константинович. В глазах всех людей, кого встречаю. А знаете, что истина?

– Поведайте, – подыгрываю.

– То, к чему человек приходит сам. Истина в осознании. Без манипуляций, без угроз. В познании магии космоса самостоятельно. Их философия такова. В ней суть всего, что нас окружает. Познание – это смысл сущего, – выложила целую тираду.

Даже не знаю, что на такое ответить. Ум за разум? Или Третьяков переборщил с её домашним образованием? И всё же кое–что настораживает.

– Их, это… кого? – Прошу пояснений.

Посмотрела с некоторым недоумением, будто я должен знать все её якобы прописные истины.

– Что вам мои слова, сударь? Они решат ваши терзания? – Ушла от прямого ответа после недолгой паузы и усмехнулась.

– Я не знаю, Анна, чего могу добиться от вас. Но есть вещи, которые вы не могли знать. Но всё–таки их знаете.

– Снова вы про зазнавшуюся выскочку. Теперь я ненавижу её ещё больше, – бросила и спросила вдруг, сузив глаза: – а скажите, Андрей Константинович, к выходному мундиру гусара разве полагается револьвер?

В груди похолодело.

– Вы о чём? – Спросил, но неуверенным голосом явно выдал себя.

– Револьвер у вас под кителем сзади, – ответила холодно и добавила с насмешкой: – вы пришли меня убить?

Я действительно притащил с собой револьвер, который нашёл в пещере. Там ещё много интересного барахла, в котором Фёдор даже не копался. Да дворецкий ничего практически там не трогал.

Уличённый я отступил от забора, не отрывая от неё взгляда. Как она… вообще поняла??

Не важно.

В её тёмно–карих глазах разочарование. На лице обида ребёнка, смывающая чистой водой всю мою решимость, как грязь с брони меха. Как я мог?

Взяв отцово оружие в руки, думал, увижу всё, что потребуется. Услышу всё, что нужно. Дабы легко спустить курок.

Но кто я таков, что возомнил себя судьёй и палачом?

Анна шла в воду к фиолетовому оргалиду, как к союзнику?! Может, просто хотела утопиться.

Она просто маленькая, одинокая девочка, обиженная на меня, а возможно и на весь мир. Теперь мысль о том, что я спустил бы курок, становится до омерзения противной.

– Простите меня, – выдавил и отвернулся, ощущая глубочайший стыд.