Эльф из Преисподней. Том 2

Последний счастливчик почти не пострадал от эльфийской магии, но Лютиэна подхватила посох, который выронил один из его товарищей, и вбила его кованое окончание человеку в зубы.

Тот подарка не оценил, сложился пополам, опираясь на своё оружие.

Из-за дверной рамы в комнату заглянула Кана. Охватила последствия схватки, позеленела и спряталась обратно.

Покачиваясь на волнах сотрясения, я приблизился к инквизитору. Схватил за шею и рванул вверх, вынуждая разогнуться.

О, теперь этот придурок растерял львиную долю куража, подстёгиваемого ненавистью.

Её вытеснил страх за свою жалкую жизнь — сладкий, сладкий страх. В его глазах я увидел своё отражение.

Я схватил его за горло и треснул о стену. Сжал пальцы, отчего клирик захрипел, заскрёб пальцами по моему запястью.

Эта плесень покусилась на меня и мою вещь. Будет только честно, если она умрёт, подарив немного радости своими страданиями.

На плечо легла рука, стиснула его.

— Родион, не надо, — прогудели неуверенно откуда-то сверху.

Я поднял голову и поймал взгляд Петра.

От соседа по комнате — теперь уже, вероятно, бывшего — тянулась тонкая нить неуверенности.

Он не знал, как вести себя с новой, остроухой версией Родиона. Но, похоже, мысль о том, что я на его глазах убью беззащитного человека, ему претила.

Я посмотрел на Лютиэну. Та была бледна и облизывала пересохшие губы: за воззвание к эльфийской магии пришлось заплатить.

Я вспомнил наш разговор у поместья Нагиба. Как нащупать ту тонкую грань, где я мог развлекаться и при этом продолжать удерживать вещь у себя без необходимости держать её в цепях?

Оковы не подошли бы сестре — да и меня тюремная эстетика не прельщала.

Все эти сырые подземелья, чьи камни впитали в себя крики бесчисленных заключённых… не для меня. Я предпочитал простор, открытое небо над головой.

Я встряхнул головой и отпустил инквизитора. Тот сполз по стене мешковатым кулем. О чём я вообще думаю? Неужели от удара мозги эльфа вконец скисли, и это как-то повлияло на мышление? Полная чушь.

Следовало признать, что бессилие заострило меня. Не потому ли, что я попал под вселенское правило, которое заставляет униженных и оскорблённых искать кого-то униженнее, чем они сами?

Настроение наказывать мужчину исчезло, и на смену ему явилось исконно малдеритское милосердие. Я похлопал Петра по ладони, намекая, что пора бы разжать её. Серьёзно, на плечо будто пару приличных каменюк положили — размерами Белавин-младший уходил от людей в сторону полуогров.