Девятнадцать сорок восемь Том II

Фирс всеми силами старался унять дрожь и не дай бог не выйти из круга. Сгусток тьмы приближался неторопливо, но неотвратимо. Когда он коснулся парня, в его глазах тут же потемнело, и он чудом не рухнул на пол. Однако, когда его сознание пришло в норму, он уже видел полусогнутого Захарченко, мало похожего на человека. Руки вытянулись, на них появились когти, лицо изуродовано, рот превратился в пасть, из которой вываливался раздвоенный язык.

— Аш… Аш, краган… — прохрипел он и двинул в сторону Фирса.

Парень чуть было не шагнул назад, но тут за спиной мага появился Фома, что накинул белую повязку с золотыми письменами ему на глаза и заорал во все горло:

— КРАСНЫЙ! КРАСНЫЙ МАТЬ ВАШУ!

В этот же момент в зал ввалилось несколько крепких мужиков с такими же лентами.

Они подскочили к магу, что Фома смог опрокинуть на спину и принялись обвязывать его странными бинтами. Сначала тело, а потом и руки.

Фирс сглотнул и оглянулся.

Тьма исчезла, свечи погасли. Падлов и Митин все также продолжали спать, а перед ним на полу корчился и выгибался Захарченко.

Руки вставали на место, и лицо постепенно отпускало. Чем больше на нем было таких бинтов, тем меньше мог сопротивляться и возвращал себе человеческий вид.

— Что… что произошло? — спросил Фирс, наблюдая, как его окончательно скручивают бинтами с золотыми письменами так, чтобы он не мог пошевелиться.

— Так бывает, когда взялся за дело, которое тебе не по плечу, — быстро взяв себя в руки, ответил Фома, уже вставая с колен.

— С ним все будет хорошо?

— Да.

Я тут как раз и был на этот случай. Он предупредил, что может сорваться, — кивнул безопасник и, проследив, как уносят мага, кивнул на выход.

Фирс заметил, как со своего места поднялся Митин. Падлов так и остался лежать.

— Что теперь будет? — спросил парень, так и не почувствовав каких-либо изменений.

— Ничего особенного, — тут Фома взял за руку Фирса и задрал рукав. На предплечье обнаружилась едва заметная серая отметка в виде пятиугольника с руной по центру. — По сути печать на тебе, но первые дни самые нестабильные.

Надо подстраховаться.

— В смысле?

— Тебе нужно провести эту ночь рядом с второй половиной печати, — пояснил Фома. — Не волнуйся. Он тебя не тронет, да и мы подстрахуемся.

— А по-другому…

— Никак, к сожалению, — развел руками Фома. — Понимаю, тебе досталось страху, но и ты нас пойми. Есть риск, что все было зря, поэтому давай пока так.

— Мне бы… родителем позвонить.

— Я им позвоню, не волнуйся. Просто передохни, выспись.