Итан Хазгу. Проклятый лес

К тому моменту большинство многоножек уже утратили боевой задор и крутились чуть за границей досягаемости моей магии, а прорвавшиеся на мой остров корчились, разрубленные на части. А вот та, что с мертвой головой, всерьез вознамерилась меня достать — второй удар магии был невидим, и в центр груди мне как будто штырь воткнули. Я глянул и едва не запаниковал. Там копошилось нечто похожее на небольшого паука, состоящего, как будто, из мутной воды. Он деловито погружал в меня внушительный хоботок, помогая себе всеми лапами.

Выругавшись, я хлопнул его рукой, но та прошла насквозь призрачного тела. И только тогда я догадался срезать его лезвием, усилив удар мадьей. Чтоб уж наверняка. И все равно, боль еще некоторое время терзала оставленную им рану.

Прежде, чем вредоносный многоногий маг успел ударить третий раз, я рванул с низкого старта, и в высоком прыжке перемахнул через темную воду и приземлился в пяти метрах перед врагом. И даже куст в полете срубил, а едва приземлившись, ударил мадьей, целясь в башку.

Попал, и многоножку опрокинуло на спину, а мертвая голова развалилась на части, оголив розоватую плоть и зачатки черепа со жвалами.

Тварь явно не ожидавшая такой прыти, заверещала и попыталась развернуться, чтобы сбежать, но я подскочил и пригвоздил ее к земле, пробив клинком насквозь. Не убил, и она продолжала неистово биться, пытаясь сорваться. Новую атаку магией я успел заметить и выставить защиту. Сам не понял, как это получилось, но вроде бы потому, что понял механизм ее атак.

Как концентрируется мадья, как она трансформируется в каст, и как он отправляется в мою сторону. Заметив это на самой первой стадии, я смог вовремя среагировать. Учусь, однако!

Рисковать дальше не стал и добил тварь взмахом меча.

Джарх у многоножки если и был, то растворился раньше, чем я успел его заметить. Это оказалось неожиданно и досадно, но я списал отсутствие на примитивность самого существа.

Со смертью магической многоножки, остальные, как могли, разбежались по своим норам, оставив меня на краю болота, с ноющими и гноящимися ранами.

Яд этих тварей неохотно покидал даже тело варха, заставляя болезненно морщится и глухо рычать.

А потом на смену боли пришел голод, да такой, что я всерьез подумывал, не угоститься ли многоножками. Но на этот гастрономический эксперимент я все же не решился. Но другой живности в мертвом лесу не водилось, так что пришлось опять принимать человеческую форму — в ней муки голода были не так сильны.