Боливар исекая (ПВ-1)

Какого хрена, барон: убийства, серваж, разбой. Ничего прощать я не собираюсь.

Он взял меня на прицел своих кабаньих глазок.

– Тогда война, – неожиданно четко и мерно сказал он. – Вы не проедете по моей земле больше спокойно. Может силы у вас больше, но на сопровождение всех торговых обозов и жителей воинов не хватит.

Аисаки при этих словах дернулась, словно собиралась ему втащить, но пересилила себя.

– Король лишит вас баронства за это, – предупредил я.

– А если герба лишат моего сына, баронство всё равно пропадет, – объяснил он.

– Не сразу, года-два-три, может быть. Граф Редри Лавулин таким фактом моего ослабления непременно воспользуется. Второму моему сыну восемь, если меня убьют, захватят – он ничего не сможет сделать. Так чего мне тлеть в ожидании, я лучше умру в бою.

Я посмотрел на Каю. Чего-то подобного я ждал от старого вояки, другое дело понимала Кая? Понимала-ли семья Ноккурет, что ответить за смерть их отца я могу. Другими смертями своих горожан, баронской дружины. Тут повода большого не надо, чтобы феодальную войну начать, только теряешь при этом не чувство справедливости\законности соглашаясь на сделку, когда главный виновник избегает суда.

Он его по-любому избежит, уйдет в бега. А теряешь жизни своих людей. Политика – это искусство возможного. Принцип неотвратимости наказания даже в современных системах бывает декларативен: были бы деньги и адвокат хорош или силовик знакомый, а уж здесь…

– Кая, – спросил я, – нам нужна маленькая победоносная война?

Она удивилась, в глазах мелькнуло странное, по типу «советуешься со мной или тролишь?», задумалась, решилась:

– Аиша сильно расстроится, не в этом году, точно.

У барона нервно дернулся уголок губ.

– Что же, – оперся я подбородком на сложенные в кулак пальцы рук, – война всегда плохо, барон, если можно её избежать, постараемся жить в мире. Вопрос в том, насколько вам важно сохранить герб у сына и свое баронство.

– Не только сына, – начал он торговаться, – Аксель Бафин тоже уедет со мной.

– Это исключено, барон, – сказал я сухо, – Аксель воспылал тягой к тяжелому кайлу, кровавым мозолям на руках и крепкому, спаянному общим делом, мужскому коллективу.

Он было подумал, что я шучу так неуклюже, но моим лицом можно было шлифовать алмазы. Вот настолько я был серьезен.

– Сто золотых, – произнес горько барон, – чтобы вы забыли о моём сыне. Это всё что я могу предложить.

– Сто золотых и виргата Йоргена, – деловито уточнил я. – ему она уже не нужна.