Разум над материей

Лучшим кёдай, которого можно пожелать такому ничтожеству, как я.

— Не стоит меня жалеть.

Дзиро Фукаши был у меня на ставке всего два года. Слухами земля полнится, но всего обо мне он знать не мог.

Иначе жалел бы оябуна, не меня.

***

Я рассчитывал на тщеславие Широ.

На лимузине меня провезли через огни Макао, под грозовым тропическим небом выгрузили у «Неоновой Цубаки», клуба, который мы крышевали от китайцев.

Заставили на коленях отсидеть всё собрание кланов Итачи, корчась от едкого презрения других вакагашира и младших лейтенантов, пока они докладывались о своих успехах.

Это называлось «Охота на куниц» - подразумевалось, что вакагаши, соревнуясь, топят братьев-конкурентов. Немилость оябуна в отношении кого-то другого ценилась выше, чем милость к себе.

После того, как все виски было выпито, все девки потисканы и джипы укатили от «Цубаки», Широ Итачи решил заполировать урок личным общением с наказанным.

— Выглядишь дерьмово, Кисуга. Тюк дерьма. — Хохотнул Широ.

— Разве не на то расчет? — тихо огрызнулся я.

— Твоя правда.

— Всё для Итачи-сама.

Он подкатил коляску к прудику с карпами и уселся на корточки напротив меня. Для здоровенного, прилизанного до лоска детины поза была почти ребяческой. Оябун часто пользовался этим недоступным мне миксом детской непосредственности и готовности к насилию.

— И во что ты вырядился? - Попыхивая сигаретой, он оглядел хаори, широкие рукава кимоно. — Сейчас не 19-й век. Только не говори, что у тебя и дедовский клинок на боку.

В семье Итачи, к которой принадлежал и клан Тэн, вайв-эдитинг проводился на основе куньих, поэтому «ленивец» был позором.

Разум всегда стоит над материей.

— Нет, оябун. Клинок у меня не здесь.

— Что, прости?

Отдавая мне приказ в том стылом ангаре, Широ понятия не имел, что из себя представляет такой зверь, как ленивец.

В стробирующем свете клуба блеснули как серпы, изогнутые когти, сплавленные из костей усохшей левой руки.

Сверкнули, да, ох как сверкнули перед широко раскрытыми в ужасе и неверии глазами…! И вошли Широ в живот, вскрывая слабые мышцы от одного бока до другого под шелест распоротой дорогой ткани.

В этот удар я вложил всю обездвиженность, всю ярость от нанесенного оскорбления и боли.