Гром гремит дважды. Гамбит

Часть большой игры, которую начали задолго до того, как родился дедушка моего дедушки. Суть кланов — противостояние. Кланы воюют веками, делят территорию и ресурсы. Кто-то слабеет, кто-то поднимается. Кто-то крепнет и подминает под себя всё, до чего дотянется — а кто-то навсегда исчезает с лица земли. Это — борьба, понимаешь? Вечная борьба. И я, заняв место главы кланы, стал частью этой борьбы. Я должен быть готов к ней. Постоянно готов! И справляться со своими врагами я должен сам — иначе грош мне цена, как главе.

Я не собираюсь прятаться за твою спину. И если ты этого не понял — мне очень жаль. Я думал, что ты понятливее.

Я присмотрелся к Юну. Мальчишка говорил абсолютно серьёзно. Он на самом деле считал, что разгребать это дерьмо самостоятельно — его прямая обязанность. Более того — считал, что сумеет с ней справиться.

Я почувствовал навязчивое желание ещё раз хорошенько ему врезать. Процедил:

— Повторяю вопрос. Для чего, в таком случае, тебе нужен я?

— Чтобы защищать меня от других опасностей, разумеется.

Не от тех, что подстерегают на улице — с ними я должен справляться сам. Но помимо врагов, которые нападают открыто, существуют и те, что бьют исподтишка. Те, что притворяются друзьями.

Вот оно что. Маленький принц опасается дворцового переворота. Что ж, резонно — если учесть, с какой неохотой его допустили до власти, и на каких соплях держится его трон. Однако это никак не отменяет того факта, что нестись сюда в одиночку было полным идиотизмом.

Именно это я собирался сказать, когда в кармане пиджака завибрировал телефон.

Нехорошим предчувствием меня накрыло ещё до того, как увидел, кто звонит.

— Слушаю.

Я почти не удивился, услышав три коротких слова. Произнесли их жёстко и деловито, но своё изумление говорящему скрыть не удалось. Он был абсолютно ошарашен случившимся. В отличие от меня.

Я, не удержавшись, выматерился по-русски.

— Что? — удивились в трубке.

— Говорю, так и знал, что надо ждать какого-то дерьма. Сейчас еду.

***

Мы вернулись в отель — тот, из которого меня сорвали, не дав закончить допрос.

По дороге я упорно молчал, наотрез отказавшись отвечать на вопросы Юна. Я не стал рассказывать, что произошло — частично потому, что это вызвало бы шквал новых вопросов, частично из-за того, что во мне до последнего теплилась надежда: а вдруг это какая-то ошибка? Пока не увижу всё своими глазами, не поверю. И я сказал лишь, что происходящее — моё дело, которое Юна совершенно не касается.