Меншиков

– Тогда пойдем.

Я взял старика за руку и стал менять слои этой псевдореальности один за другим, пробиваясь наверх, к жизни.

У-у-у-уй!

Больно-то как. Перед глазами была разлита тьма. Похоже, прошив кинжалом мозг, я повредил себе его часть, отвечающую за зрение.

Одной рукой зажал рану на горле, а второй принялся делать пассы, плетя лекарские чары. В такой ответственный момент лучше было перестраховаться и не надеяться на поврежденный мозг.

Рядом забился Меншиков. Кровь хлестала из раны на горле потоком.

Я слепил чары и вжал их в свою рану. Затем сделал копию, подцепил освободившейся рукой и, нашарив шею старика, залепил и его. Тот сразу затих. И тут же я набросил на него сонное заклятье.

Прошло не менее десяти минут, прежде чем я привел себя в порядок и вновь обрел зрение. Затем полчаса штопал старика (не столько тело, сколько душу, заново пришивая ее к уже покинутому обиталищу), после чего перетащил его топчан, а сам залез на лавку и вырубился. Путешествие в Посмертие отняло слишком много сил.

Юному организму после всего перенесенного требовался отдых. Нет, я, конечно, мог заставить себя бодрствовать хотя бы и месяц, но так надолго этого тела не хватит.

Я продрых до самого полудня, а когда проснулся еще долго лежал с закрытыми глазами, нежась на солнышке. Мысли блуждали где-то далеко, в мирах, в которых я когда-то бывал. Которых, наверное, и нет больше в этой вселенной.

От расслабленной неги меня отвлек тихий стук. Я медленно открыл глаза.

Достав из-под лавки сундучок, старик Меншиков зачем-то извлек из него тот самый костюм с дурацкими панталонами и теперь, разложив на лавке, любовно разглаживал.

Спятил?

Или…

– Он был чуть помладше тебя. Василию стукнуло едва четырнадцать лет, когда хан Бельдибек разорил Студеный Новгород, – сказал старик.

– Василий… это был твой сын?

Старик вздохнул и вновь разгладил кафтанчик

– Племянник. Господь не дал мне детей. Василий был единственным, кто… должен был продолжить род Меншиковых…

Я не видел его лица, но по содроганию плеч понял, что старик… плачет.

Ни с того ни с сего у меня тоже закололо сердце. Ох уж это тело! То гнев, то возбуждение, то сопливое сострадание…

Я вновь посмотрел на побитый молью кафтанчик и шмыгнул носом. Глаза отчаянно зарезало, и я поспешил отвернуться к стенке, чтобы только Меншиков не заметил моих слез.

– Твой… наш род. Он ведь не уходит вглубь веков, как ты мне сказал. В молодости ты торговал на рынке пирожками.