Та, которую я...

Я уставился вперед – там, на горизонте, появились очертания какого-то странного сооружения, издалека напоминающего опустившееся на землю облако.

– Рухнувшее Небо, родовой дом семьи Мраарр, – ткнул туда кнутом возница. – А местность эта – Море Облаков называется.

«Про какие моря они говорят? Вокруг лишь серая равнина», – с недоумением подумал я, но расспрашивать не стал.

Лошади заржали и вытащили телегу уже на другую дорогу – широкую и идеально ровную. Точно как небо и земля – по сравнению с той, по которой мы только что ехали.

Вскоре мы приблизились к высоким решетчатым воротам. Они уже были распахнуты, по краям стояли стрельцы и обменивались приветственными взмахами рук с нашими сопровождающими.

Дребезжа по вымощенной булыжником площади, телега довезла нас практически до усадьбы и остановилась. Мы слезли, и возница стеганул лошадей. Какой-то пижон в ливрее выпорхнул из парадного входа, подошел, внимательно оглядел нас, мне показалось, что даже понюхал, выслушал – с чем мы пожаловали – и велел ждать сбоку, в ухоженной аллее на скамейке.

Я со скучающим видом рассматривал здание. Оно было собрано из сферических конструкций и вблизи уже не выглядело таким загадочным. По-моему, оно было похоже не на облако, а на гроздь крупного винограда. Поскольку оно было белым, то, значит, винограда-альбиноса.

Мой взгляд заскользил дальше, и я уставился на беседку, спрятавшуюся неподалеку. Там, кажется, кто-то был.

Тут меня дернул за рукав Пахом и шикнул:

– Барин вышел!

Я обернулся. Перед усадьбой появилось несколько разодетых людей, один из них, стоящий в центре, поманил нас пальцем. Мы приблизились. Я скосился на своих спутников. Вроде никто из них не собирается кланяться. И то хорошо. Какие у них тут порядки, я еще не разобрался. Но то, что в этом мире безвинного человека могут с легкостью заковать в цепи, да еще и все потроха отбить, я уже знал.

Ну как безвинного…

Я припомнил подробности своего пленения, вернее того, что произошло накануне, и едва сдержал довольную улыбку.

В тот момент я разглядывал их кучерявые парики, накрахмаленные воротники и жабо, и улыбаться мне было совсем некстати. Вдруг неподобающие эмоции, отразившиеся на моем лице, они примут на свой счет? Но, кажется, на моей физиономии ничего этакого не проскользнуло. Да, вероятно, никто на меня пристально и не смотрел.