Холоп

Одна черноволосая, сама белее снега, другая — кровь с молоком, пышет юности задором. Вот бы обеих… — Додумать не успел.

Судя по всему, что-то крамольное отразилось на моём лице, и в тот же миг рядом с ухом просвистела нагайка, выбив каменную крошку из гранитной брусчатки. Вот это удар! Скосив левый глаз, недоверчиво взглянул на глубокую двадцатисантиметровую борозду. Без магии явно не обошлось. Такой плёткой лицо на части развалить как нечего делать!

Пока переваривал, каким образом графиня считала мысли или эмоции, белобрысая Маричка заливалась соловьиной трелью, живописуя в красках, как вероломный каторжанин бесчестно втёрся в доверие, а затем угробил любимых братцев, оставив деток малых без кормильцев.

— Ермолай, выдай девочке двадцать рублей золотом за верную службу да пенсию назначь. Думаю, золотого в месяц будет достаточно.

Приказчик, услыхав такие речи из уст графини, едва слюной не поперхнулся, но благоразумно смолчал, лишь искоса зыркнул поросячьими глазками на Маричку.

— А что с меченым делать, Ваше Сиятельство? В темницу, или прикажете на кол посадить? — кланяясь в пояс, прогнусавил Ермолай.

— На позорный столб его. Пятьдесят плетей, но не сразу, а каждый час по десятку. Распорядись между экзекуциями раны уксусом кропить. И не вздумай водицей разбавить, а то знаю я тебя, сквалыгу!

— Что вы, Ваше Сиятельство, как можно! — склонился ещё ниже приказчик, едва не поцеловав брусчатку мостовой.

— Коли доживёт до утра, ярмо на шею да в свежий разлом, а коли нет — труп на куски изрубить и в отхожем месте утопить.

Услыхав такие речи, мысленно перекрестился. Пятьдесят плетей, благодаря низкому болевому порогу и отличной регенерации аватара, без проблем выдержу. Попасть безвольной тушкой на обед вурдалаку куда как страшнее!

Глава 5

Её Сиятельство графиня Ланская Софья Алексеевна, задумчиво потирая переносицу, переминалась с ноги на ногу у высокого стрельчатого окна, не в силах оторвать взгляд от кровавого действа, что вершилось на небольшой круглой площади подле фамильного особняка.

Каторжанин держался. Держался на удивление хорошо. Ни одна мышца не дрогнула на рубленом надменном лице, ни один вопль боли не сорвался с искривлённых едкой ухмылкой губ.

Графиня ждала, теряя терпение, но так и не дождалась от жертвы ни единого писка. Раздражение сменилось искренним интересом, терзающий нутро извечный голод отступил на задний план.