Тришестое. Василиса Царевна

Может, вот сейчас прямо к нему и подходит. А, Горыныч?

– И пусть его! – рычит в ответ змей и хвостом по полу метет. – Покамест не дашь жрать, ничего делать не буду.

– Эх ты, три башки! – постучал Кощей по лбу костяшками пальцев Кощей. – Да как же я тебя кормить-то буду, коли ты договор наш порушить решил.

– Это как так? – призадумался Горыныч.

С этим делом, у него, честно сказать, проблема большая была, особо когда три головы пытались одновременно мыслить. Тут уж такой кавардак во всех головах начинался, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Заметил недоумение на его вытянутых зубастых мордах Кощей и давай наседать:

– Ты дуб охранять подряжался?

– Ну? – вытянул шеи Горыныч. – А ты кормить нас за то должон!

– Должон-то должон, да только коли Иван до дуба доберется раньше тебя и бесчинство какое там учинит, то и кормиться ты дальше за свой счет станешь.

– Да ну? – не поверил Кощею Горыныч.

– А ты мозгами пораскинь, три башки.

– Да где Иван! – махнул когтистой лапой Горыныч. – Пока до дуба доберется, я пожрать три раза и выспаться успею.

– Три раза – много будет, – качает головой Кощей.

– Почему?

– Разжиреешь, летать не сможешь.

– Да ну их, полеты. Надоело ужо! Пешком ходить буду.

– Будешь, – кивает Кощей, – коли Ивана пропустишь. Только с голодухи, потому как крыльями взмахнуть не сможешь.

– Да чего ты привязался ко мне со своим Иваном? – взбеленился Горыныч, выпустив едкое облако дыма из ноздрей средней головы. – Заладил одно: Иван, Иван!

– Мало тебе? Кузнеца еще можешь взять. Тот покрупнее будет.

– Жрать хочу, – подумав, опять заявил Горыныч.

– Во, во! – схватился за сердце Кощей, глаза выкатив. Натурально так вышло, даже Горыныча проняло.

– Чего такое? – испугался тот, головы втянув.

– Чую!

– Чего чуешь-то? – Головы еще ниже пошли.

– Чую, Иван к дубу подбирается! Ах! – дернулся Кощей и челюстью застучал, будто судорога пробила.

– Эй, не пужай! Слышь? – еще больше посерел Горыныч. – Чего ты? Чего?

– Ох, Горыныч, – слабым голосом выдавил Кощей. – Прощевай, друг сердешный! Видать, погибель моя пришла. Кто ж тебя кормить-то теперь будет, а?

– Ладно, – сдался Горыныч, нехотя выбираясь из-за стола. – Лечу я, лечу. Токма смотри у меня, коли обед таким же пустым окажется.