Тришестое. Василиса Царевна

На разведку. Не могло быть такого, чтобы Иван за ночь ничего нового не отчебучил. Больно уж прыткий он, пробивной.

Да черт с ним, с Иваном-то. Шкурка вот – то дело!

Скачет Квака, нарадоваться на шкуру обновленную не может. Надо же, как все отлично вышло! Только бы Кощей-батюшка допытываться не стал, где шкуру новую взяла да от кого. Или, того хуже, настроение портить не взялся. Это он может! Коли самому отвратно, так и всех с души воротить должно. А что Кощею сейчас больно не по себе, в том Квака даже не сомневалась.

В зале тронной шум стоял невообразимый. То Кощей со Змеем Горынычем лаяться с утра пораньше взялись, не поделили чего-то. Впрыгнула Квака осторожненько в залу, за столбом широким укрылась. Стоит, прислушивается.

В тронном зале пусто и тихо, а вот рядом, в пиршественной, хоть уши затыкай!

– Жрать давай! – орет Горыныч и грохает кулачищем по столу крепкому, так что тарелки с чашками скачут.

– Ох, Горыныч, ты тупой, что ль? Говорю ж: нет ничего! Иван проклятый с кузнецом своим все, почитай, как есть, вынесли.

– Издеваешься? – ревет Горыныч, а из-под двери пиршественной залы уж гарью тянет. И как там только Кощей вонищу такую терпит – непонятно. – Цельный день ничего не жрал, яйца твои сторожил, чтоб они провалились вместе с тобой! Подавай жрать!

– Да нету у меня ничего! – трясет руками Кощей.

– Ищи! – сызнова грохнул кулачищем Змей Горыныч и хвостом прищелкнул. Шкаф посудный, стоявший позади него, разлетелся в щепки.

Скрипит зубами Кощей, а чего тут скажешь: договор! Сам подписал – самому и сполнять теперича.

– Ищу, Горыныч, ищу, миленький, – залебезил Кощей, улыбочки льстивые дарить Горынычу принялся. Да только Змею улыбочки те нужны, как собаке пятая нога.

– Когда жратва будет? – на своем Змей стоит.

– Скоро, не сумлевайся! – заверяет Кощей, а у самого глазки так и бегают. – Языкишна уж новое готовит.

Не правда то, но ничего другого Кощею на ум не пришло.

– Я подожду! – пыхает дымом Горыныч.

– Ты лучше домой лети, передохнешь, выспишься, а к обеду возвертайся. Уж я расстараюсь для друга дорогого.

– Чего я туды-сюды мотаться буду? – возмутился Горыныч. – Да и где это видано, чтоб не жрамши спать укладывались?

– Дык, Иван идет! – страшные глаза сделал Кощей и жалостью к себе их наполнил. – Недалече уж он от дуба.