Деревянная шпага

Белокожий и светловолосый кучер, судя по виду и одежде, родом откуда-то с севера, не смог ответить, кто он и зачем пожаловал, — лишь пожимал плечами и выдавал что-то на своей тарабарщине, хлопая длинными и белыми, как у коровы, ресницами. Бедняга обливался потом на беспощадной полуденной жаре и выглядел абсолютно обалдевшим.

— Ага, как скажешь, — скривился Моруа и подошёл к двери кареты, но, когда она отворилась, поменялся в лице, будто увидел призрака.

Из полутьмы на нас смотрел господин Янтарь.

— Добрый день, сударь, — поздоровался я.

— Я приехал к его преосвященству, — Янтарь всего раз с неприязнью покосился на Моруа несмотря на то, что тот таращился на него, как на слона в зоосаде.

— Назначена ли вам аудиенция или мы должны будем представить вас?

— Конечно же назначена, — бросил северянин через губу с таким презрением, что мне захотелось треснуть его чем-нибудь промеж глаз.

— Хорошо, если так, проезжайте, — я повернулся, чтобы открыть ворота, как вдруг услышал негромкое:

— Хорошая собачка.

— Прошу прощения? — я мгновенно вспыхнул и повернулся на каблуках. — А ну-ка повторите!

— Вам не хватило? — в глазах Янтаря блеснула искорка насмешки.

— Я очень надеюсь, что слух обманул меня, в противном случае я буду обязан вызвать вас на дуэль! — то ли меня вдохновила лёгкая победа над юным ди Кастильо, то ли успехи во время занятий с Анри, но я всерьёз собирался претворить угрозы в жизнь.

Ответом мне была пауза, полная ледяного молчания:

— Пожалуй, я прощу вас, — заговорил господин Янтарь. — Но лишь единожды. Бойтесь своих желаний, молодой человек, они имеют свойство сбываться!.. — в следующее мгновение раздался щелчок хлыста, и экипаж, сорвавшись с места, укатил в сторону дворца ди Беневетто. Эскорт последовал за ним.

У распахнутых ворот стоял донельзя мрачный Моруа.

— У меня от него мороз по коже, — пожал он плечами в ответ на мой гневный взгляд.

Не то чтобы я считал иначе, но в тот момент был слишком взбешён словами Янтаря и слушал здравый смысл в последнюю очередь.

Попинав камешки и затем усевшись в тени, я принялся рисовать на песке кончиком шпаги (в этот раз — настоящей) человечков, которых затем обезглавливал, мечтая вслух о сатисфакции. При этом, что удивительно, я не порезался, что счёл безусловно хорошим знаком.