Деревянная шпага

— Ах, пу-утаю?! Путаю! Слышишь, Дюфон, он говорит, что я путаю!

— Прекрасно слышу, — буркнул я. Ботфорты толстяка были мне слишком хорошо знакомы: я мог узнать их даже с закрытыми глазами — исключительно по запаху. — Ничего он не путает, это его сапоги.

Торговец наигранно рассмеялся:

— Господа, ну что же вы? Мало ли таких ботфорт в городе?

Эффект был такой, как если бы он плеснул кружку воды на сковородку, полную раскалённого масла.

— Таких — не мало! — бешено завращал глазами Моруа. — Таких — вовсе нет! Это не просто ботфорты, это семейная реликвия! Вы слышали про моего деда, Джованни Моруа?.

. Ах, вы не слышали! А ведь тридцать лет назад он воевал на севере вместе с его величеством! В битве при Руканзее именно его кавалерийский полк по ошибке отправили в атаку на пушки! Именно от него остались одни лишь ноги в этих самых сапогах! И я уверен в том, что это те самые ботфорты, точно так же, как уверен в том, что ноги моего деда покоятся в семейном склепе в очень маленьком гробу!. .

Теперь настала моя очередь дёргать Моруа за рукав.

Мы были окружены множеством тёмных фигур. Местные торговцы покинули прилавки, обступили нас и мрачно таращились, недобро ухмыляясь и сжимая в руках короткие дубинки.

— Ладно, я куплю их, — перемена настроения у Джузеппе прошла прямо-таки молниеносно. — Сколько?

В ответ купец улыбнулся, обнажив зияющую дыру на месте передних зубов:

— А сколько у вас есть?

Обратно шли в молчании.

Особенно выразительно молчал пристыженный Моруа, получивший обратно свои сапоги.

Я понимал, что любые слова будут лишними и не приведут ни к чему, кроме новой перепалки, а для неё не осталось ни сил, ни настроения.

Собор приближался: семь высоких острых башен на фасаде, яркие витражные окна, великолепие и заставляющая трепетать огромность.

Тускло-розовый от закатных лучей Иона с высоты хмурил брови, намекая, что без божественной помощи люди не смогли бы построить такую громадину, но его намёки разбивались о то, что он сам был делом рук человеческих.

Мы поднялись по широкой, как городская площадь, мраморной лестнице, ощущая себя блохами на фарфоровом блюде. То тут, то там темнели чёрные, как галки, силуэты паломников, спешивших на вечернюю службу. Под ногами постоянно мешались белые голуби: эти жирные твари, раскормленные гостями города и до крайности обнаглевшие, не разлетались передо мной, а лениво отбегали в стороны.