Деревянная шпага

Я в мельчайших подробностях рассмотрел, как могучий кулак своротил набок лицо толстяка с такой лёгкостью, словно кожа и мышцы на его черепе свободно болтались, как шляпа на колу. К счастью, мгновение спустя они вернулись обратно, а Крысёныш отступил, продолжая прикрываться моим напарником.

— Заколи его! — заорал друг Эмилии, продолжая ловить удары бедным Моруа. — Ну же!.. Что ты стоишь?!

Этот призыв был столь силён, что я выхватил из ножен шпагу.

Крысёныш заметил деревяшку и поменялся в лице.

— Серьёзно?!

— А что ты хотел?! — огрызнулся я.

— Нормальное оружие!

— Иона святый, и тут бутафория! Откуда вы только лезете?!

В разговор вклинился Джузеппе:

— Сделай что-нибудь! — в этом месте ему пришлось взять паузу из-за очередного удара. По всему туннелю прокатилось эхо его трещащих рёбер. — Он меня сейчас убьёт!

Не зная, что предпринять, я бросился на мима и принялся дубасить его шпагой. Тот не обращал на меня никакого внимания, слишком увлечённый избиением Моруа, что болтался на руках Крысёныша, как тряпка.

— Да падай ты уже! — выкрикнул я в ярости и изо всех сил ткнул его деревянным острием в бок.

Я не ждал реакции, но мим вдруг остановился, с недоумением вытаращился на меня, затем на шпагу, после чего картинно схватился за бок и отошёл, держась за стену и нелепо размахивая свободной рукой.

— Это ещё что такое? — не веря своим глазам, я взглянул на шпагу — не превратилось ли её лезвие в стальное, но тут мои сомнения разрешил старикашка.

— Нет-нет, постой, могучий Теодорих! Таким оружьем не сломить тебя! Не верь злодеям, ты не на подмостках!

Мим на мгновение замер в несуразной позе, вопросительно уставившись на своего наставника, а затем выпрямился и пожал плечами.

— Вот-вот, мой друг! Убей их напоследок! А мы потом пируем…

На секунду мне показалось, что ко мне кто-то подкрался и над самым ухом ударил чугунной сковородкой по самому большому в мире колоколу. В глазах, привыкших к темноте, отпечаталась яркая огненная вспышка.

Отскочив в сторону и проморгавшись, я увидел, что Теодорих с изумлением смотрит на расползающееся у него на груди кровавое пятно.

Напротив него торжествовал стремительно опухающий и синеющий Моруа. Он сжимал в руке второй пистолет, сухой, как осенний лист.

— Вот тебе, сволочь… — толстяк утёр рукавом кровавые сопли и, нашарив в мутной воде насквозь промокшую шляпу, нахлобучил её на затылок. На лице напарника, помимо воспалительных процессов, читалась напряжённая работа мысли. Он явно силился придумать красивую фразу.