На изнанке чудес

Постучатся в душу, проникнут в светлую горницу чувств и наплодят гнилых дум на годы вперед, так что и не рад будешь. Если растил виноград, сочную мякоть ягод выедят осы. Ждал спелых слив – соберешь червивые. Сажал пшеницу – пожнёшь пыльную головню.

Мерда спохватилась слишком поздно – путники успели затеряться в глуши. Подняла из лужи Юлианин сапог, взялась обеими руками за голенище и, как лист бумаги, разорвала пополам. Она тоже вспомнила. Вспомнила всё до мельчайших деталей. Кровавые мозоли на пальцах, свирепый ветер вокруг башни Каремы, небо – яркое, манящее.

.. И слова, которых не стоило произносить.

Тогда, в Энеммане, она не могла видеть его лица. Но чутьё не обманывало: это он. Он! Сожаления отозвались в глубине существа невыносимой болью. Вскрылись гнойным нарывом стыд и отчаяние, смешанное с вязкой ревностью. Боль подтолкнула Мерду, повлекла в заросли, навела на след. Прежние ошибки не повторятся. Киприан должен принадлежать только ей.

***

– Бросили меня в такой ответственный момент! – пожаловалась Пелагея Майе и полезла по призрачной лестнице на чердак за фонариками.

Тучи над крышей расступились, хотя в округе лило как из ведра. Сквозь просвет на землю тихо глядела ночь, засыпанная звездами, точно черничное варенье – сахаром.

Чтобы добыть фонарики, пришлось буквально перевернуть чердак вверх дном. Майя слышала, как с визгом ездят по полу тяжелые лари, как ломаются ветки смородины и малины, которые без надобности пролёживали в сушильне. Затем раздался приглушенный вскрик, звук падающего тела и неожиданно радостный возглас:

– Ах вы, сыроежки трухлявые!

Пелагея неспроста употребила это выражение.

Под слоями одеял и подушек обнаружились настоящие грибные джунгли, где господствовали главным образом сыроежки. Правда, вовсе не трухлявые. Они вымахали высотою с вершок, проросли грибницами сквозь щели в половицах и чувствовали себя как дома. Пелагея набрала их полное лукошко, поздоровалась с арфой, пару раз оступилась и, наконец, явила миру гроздья из дутого цветного стекла.

– А вот и фонарики! Пыльные немного, но не беда, – сказала она, спускаясь по ступенькам. – Сейчас протрем, вставим новые фитили, заправим маслом – и будет загляденье!

Обормот потянулся на своем «незыблемом постаменте», с упоением раздирая диванную обивку. Он уже предвкушал, как превратит фонарики в мелкие цветные осколки.

– Даже не надейся, котяра! – пригрозила ему Пелагея. – А будешь безобразничать, отправлю жить в почтовый ящик.