Слово о Кощее Бессмертном и его друге Змее Горыныче

– Да уже недалеко, дедушка, – жизнерадостно сообщил тот, намёки на таланты в упор игнорируя.

– Недалеко ещё утром было! А теперь как?

– А теперь совсем близко, – заверил паренёк, но огляделся, почёсывая затылок, и добавил: – Ежели не заплутал, конечно... Но ты, дедушка, не волнуйся, как-нибудь дойдём... наверное... Зато я тут, по ходу, песню про Собачку сочинил! Хотите, спою?

И не дожидаясь согласия, двинулся вперёд, с энтузиазмом делясь результатами творчества:

«Укусила мушка собачку

За больное место, за.

А собачка начал плакать,

Потому что больно ей... нюхать.

Как же тебе, мушка, не стыдно»...

– Чтоб тебя хийси побрал! – взвился дед и заковылял следом в надежде догнать шутника и перетянуть палкою. – Весь день вкруг горы водит, так ещё и заблудился?!.. Ах ты ж пустобрёх негодящийся! Ах ты ж лоботряс неумный! Ах ты ж...

– О, кажись пришли!.. – словно удивляясь, перебил поток дедова гнева пастушок и остановился, глядя куда-то вперёд себя.

Враз замолкнув, старик поспешил к нему присоединиться, а следом и богатырь меж ними конём протиснулся. И все замерли, оглядывая цель своих мучений.

Муравейник был и вправду огромный – в полтора-два человеческих роста. Старая ольха, им облепленная, стояла, будто убранная в роскошную юбку женщина. Жизнь в том муравьином царстве кипела, как в торговых рядах на ярмарку, но среди следопытов возникли некоторые сомнения.

– Что-то не видать посоха, – проговорил старик, издалека близоруко приглядываясь.

– Зато зверьё лесное вокруг так и крутиться, – отметил богатырь, обозревая окрестности, а конь богатырский топнул копытом, раздувая чуткие ноздри и тревожно всхрапывая.

– Есть, есть там посох!.. Наверное... – заверил Патьвашка. – Потому как другого такого муравейника на сто вёрст не сыщешь.

– И другого такого дурня, что нас сюда завёл, – буркнул старик. – Эх, была, не была! – решился он и вытянул из сумы заплечной приготовленную для подношения рыбину.

Попав в муравейник, рыба полежала некоторое время, а после стала медленно погружаться и, в конце концов, совсем исчезла в трухе и муравьином мельтешении. Дед удовлетворённо кивнул, набрался важности и возвестил куда-то в ольховую крону:

– Здрав будь, Лесной Хозяин, суури халдиа! Кланяется тебе Койву, тиедяд-старейшина Тойвалахтинский. Мой гостинец прими и заботу мою возьми. Заедает нас Черноморка проклятый, сил нет.