Неправильный рыцарь

И как ни в чем не бывало, продолжал: — Вообще-то, по правилам мне полагается белая ряса, но это ж так непрактично. Сам видишь, — доверительно сообщил он и смущенно оглядел свое покрытое пятнами, пропитавшееся перцем, с присохшими кое-где кусочками жареного лука, основательно засаленное одеяние. — Да и не люблю я привлекать к себе излишнего внимания. Когда-то, правда, любил. Давно это было, ох, давнее-ехонько... — он тяжело вздохнул. — Эх, сын мой, сын мой, — сокрушенно продолжал монах. — Был бы я сейчас могущественнейшим из сеньоров.

Райская жизнь, сын мой, поистине райская жизнь. Ни забот тебе, ни хлопот. Эхе-хе-е...

— И у герцога, и у короля полно забот, святой отец. И хлопот тоже — предостаточно, — возразил Эгберт.

— В сравнении с моими, разве ж это хлопоты? Да-а-а... Так бы оно и было... Кабы не одно глупейшее изобретение рода человеческого. Идиотизм, да и только! А называется сия дурь весьма торжественно: майорат. Знаешь, что это значит? — и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Майорат, сын мой, — это такой способ раздела имущества, при котором все, кроме старшего брата (а не только младший), остаются в дураках.

Родись я всего на час раньше... всего на час! Да что ж это я! — спохватился отец Губерт. — Ты ж голодный. И не строй тут из себя Воплощение Рыцарского Идеала! — вскинулся старик, заметив слабый протестующий жест Эгберта. — Да ты и на рыцаря-то не похож. Я этих громил-бандюганов хор-рошо-о изучил, было времечко.

Впрочем, что идеальный, что простой смертный, а внутри-то мы все одинаковые.

Желудок да кишки пустоты не потерпят. Так что, сын мой, приступим, благословясь!

Дюжий старец вышел из пещеры, перекрестился, неторопливо закатал рукава черной рясы, поплевал на ладони и взялся за деревянный молоток.

Эгберт давился слюной, наблюдая за святым отцом, который со свирепой сосредоточенностью (если не сказать — с остервенением) колошматил по огромным кускам (нет, кусищам) сочного мяса. «Как бьет, ка-ак бье-оот! У-ух-х, ты-ии!» — дивился рыцарь, старательно уворачиваясь от летящих в его сторону брызг крови и мясного крошева.

«Будто с врагами христианства расправляется!»

Ассоциации в его голове возникали, разумеется, правильные. Но будь Эгберт капельку искреннее (или кровожаднее) хотя бы с самим собой, сравнение могло оказаться совсем иным. Например, таким: «...это лежат останки его злейшего врага, до того насолившего святому отцу при жизни, что и после смерти негодяя старик не может простить его черных дел». Вот так.