Неправильный рыцарь

Глава одиннадцатая

На протяжении последнего часа Эгберта не покидало странное чувство, будто за ним следят. Затылку его было… ну, как-то нехорошо… неуютно как-то. Словно две тонюсенькие, но оч-чень острые иголочки время от времени осторожно покалывали его сзади. Затылок, спину и даже ноги. Эгберт насторожился. И (на всякий случай) трижды плюнул через левое плечо, призывая на помощь всех известных ему святых одновременно. Кто-нибудь да поможет, рассуждал рыцарь. Тот, кто в данный момент ничем другим не занят и решением мировых проблем не озабочен.

Походка его стала уверенней и тверже. Эгберт даже начал насвистывать одну не совсем приличную (хотя и очень веселую) песенку, услышанную им при дворе. Теперь его мысли всецело занимал сбежавший Галахад. Своенравное четвероногое оказалось не слишком удачным приобретением господина барона, и для дальних походов уж точно не годилось. При малейших признаках усталости конь ложился на землю и никакими силами нельзя было не то что поднять его, но хотя бы сдвинуть с места.

Родословное древо великолепного скакуна по величине и блистательности вдвое… нет! втрое превосходило родословную его хозяина. Но в такие минуты вороной красавец, в чьих жилах, несомненно, текла голубая кровь, вел себя, как упрямая беспородная скотина. Словом, как осел. Приказывать ему было бесполезно – это рыцарь понял сразу же по его приобретении. И просьбы, и уговоры также действовали мало. В такие минуты Галахад держался, как знаменитый трагик: опускал голову все ниже, ниже, ниже… пока его роскошная грива не начинала мести землю.

При этом из могучей груди коня рвались шумные горестные вздохи.

Жалостливого Эгберта потихоньку начинала глодать совесть. К ней присоединялся стыд, и внутренний голос все сильней упрекал рыцаря за жестокое поведение. Когда же Галахад, после долгих уговоров, наконец-то, медленно подымал голову и вперял в хозяина взгляд прекрасных, выразительных глаз – в них была такая кротость, такой укор, что Эгберт чувствовал себя извергом, бессердечным истуканом, деспотом и самодуром, одним словом – распоследней сволочью, истязающей невинное и безответное созданье.

При этом рыцарь отлично понимал: другой на его месте как следует вздул бы хитреца. Но Эгберт Филипп Бельвердэйский считал унизительным для себя поднимать руку на тех, кто слабей и тех, кто в подчинении. Кулаки и плеть, по мнению господина барона, категорически не годились для завоевания дружбы, преданности и любви. Даже когда речь шла о бессловесной скотине.