Неправильный рыцарь

Поэтому, с некоторых пор, он предпочитал произносить при встрече всего два первых имени, считая это вполне (о, впо-олне-е!) достаточным.

«Не будь идиотом! — мысленно одернул себя Эгберт. — Какая тебе разница, сколько у нее имен: одно, два или тыща.» Он с замиранием сердца смотрел на красавицу. И, в самом деле, какая, к черту, разница!

Глава двадцать первая

Девушка села ближе, и одуряющий запах ее кожи ударил Эгберту в ноздри. Аромат дикого меда, сухих трав, дыма и сладковатого женского пота. Необыкновенно, невероятно притягательный! До такой степени, что у рыцаря аж голова закружилась.

Облизывая внезапно пересохшие губы, потеряв дар речи и не пытаясь умерить неистово колотящееся сердце, от бешеных ударов которого, казалось, сотрясалось все его тело и вскипала кровь, на обессилевших, ставших непослушными ногах, он приблизился к Мелинде.

Отблески костра озаряли ее, играя на роскошных кудрях девушки, что струями расплавленного золота низвергались до самой талии и.

Мелинда поймала жадный взгляд рыцаря, озорно сверкнула глазами и, смеясь, показала ему острый розовый язычок. Ох, не следовало ей этого делать! В мозгу рыцаря будто взметнулся вихрь. Яростное, обжигающее пламя. Оно охватило все его существо и мгновенно выжгло излишнюю деликатность. С прерывистым рычаньем, смешанным с кошачьим визгом, Эгберт в исступлении набросился на девушку и, на ходу сдирая с нее одежду, покрывал нежное, почему-то не сопротивляющееся, тело горячечными поцелуями, больше похожими на укусы.

Учитывая характер Мелинды, он ожидал встретить яростное сопротивление, но ему было уже все равно. Он рычал и визжал, и всхрапывал от чрезмерной страсти. И девушка — как ни странно! — отвечала ему, издавая те же нечеловеческие звуки, словно все происходящее доставляло ей не меньшее удовольствие. Они еще долго катались по траве, царапая и кусая друг друга, и, то и дело, падая в костер, но при этом — даже не чувствуя боли.

Наконец, они успокоились. Исцарапанные, в синяках и кровоподтеках, в саже, с обрывками разодранной, местами обуглившейся одежды, с веточками, сухими травинками и прочим мусором во всклокоченных волосах, усталые, измученные, но — бесконечно, безмерно счастливые, обнявшись и прижавшись так тесно, будто хотели стать единым целым (навек!), они сидели у костра.