Одним глазком

— Ты говорила, я не злой? — припоминает Кащей и так изысканно изогнутую бровь и сжимает в руке что-то. Вроде бы воздух, но мой обидчик вдыхает воздух, словно рыба, выброшенная на лед — без особого толку. Губы синеют, глаза выкатываются.

— Отпусти его, Кащей, — шепчу я. — Пусть идет на все четыре стороны. Ой, то есть, не надо!

— Слово сказано, Василисушка, — вежливо отвечает он и разжимает ладонь, в которой, я уверена, только что билось чужое сердце.

Парень падает на спину, и откатывается действительно на четыре стороны.

— Поможешь кому-то от души, вновь целым станешь, — говорит Кащей. — пойдем, Василиса. Молодые люди, у вас еще есть вопросы?

Ладонь его окровавлена, взгляд холоден. «Молодые люди» убегают так, что подметки сверкают.

— Фьють, — свистит Кащей, и домовой, сбежавший под тополь, бочком-бочком возвращается обратно. — Что, Федор, тяжело тебе тут?

— Ничего, привык я, — чешет затылок невысокий домовой. Мой первый знакомый из мира Яви.

— К брату ее проведешь? — спрашивает Кащей.

— Легче легкого! — задиристо выдает домовой.

Не знать, что может через стены проходить, так обычный деревенский мужичонка в картузе, только невысокий совсем, но ведь и такие тоже встречаются. Меня он всегда к Саше провожал.

И вот мы уже рядом с братом. Поднимается что-то. Помогая Саше дышать, а сам он шнурами обмотан, словно в паучьи сети попал.

— Похожи, — смотрит Кащей то на него, то на меня.

— Мы не родные, — выговариваю я, гладя холодную руку брата.

— Да знаю, все равно похожи. Отойди. — приказывает он.

Тихо, но я подчиняюсь. Как и тому, что по утрам он всегда ворчит, и что будить его надо крепкой чашкой горячего желудевого напитка. Если мы тут задержимся, попробует ли Кащей кофе местное? Вряд ли, выплюнет наверняка.

С этой странной мыслью я смотрю, как он кладет широкие длинные ладони на грудь Саши и сразу убирает их.

— Нет, не заморозил, — отвечает он мне на незаданный вопрос.

— Кащей! — кричу я. А мысли в голове самые глупые. Что признавалась я в любви один раз, а он и вовсе не говорил. И конечно же, мы не целовались ни разу. И что у меня под сердцем все еще его жизнь и смерть, а не ее ли потребует Морана? Моей-то теперь ей определенно будет мало.