Невыносимые. За порогом и дальше

Приземистые желто-зеленые ольхи и густые кустарники, увешанные тяжелыми гроздьями тугобоких ягод, похожих на бруснику, чернику и клюкву, а чуть ниже и на земле ­– густые россыпи незнакомых ярко-оранжевых и полосатых черно-синих ягод. Корзины с ними тоже стояли там и сям в поселении, а кое-где на лавках расположились кадушки, и ягоды плавали там в воде или в сиропе.

Местные магоны вели себя так, словно их подняли с кровати вздох назад: смотрели на пришлых чумными, ничего не выражающими глазами, шевелились едва-едва, постоянно зевали, почесывались и терли глаза.

Возле домов тут и там дремали кошки, и Алера при виде них принялась дергать друзей за руки, делать глазами и бровями какие-то знаки, которых ни Элай, ни Тахар не могли понять. Во влажном воздухе каждый звук получался гулким и раскатистым, оттого хотелось производить как можно меньше звуков.

Вслед за Шагуном замедлились все остальные, и через поселение прошли медленно, едва ли не вразвалку, не давая себе труда скрывать презрительные усмешки. С Фрадгеном попрощались коротко, без всяческой неприязни, конечно же, но скупо.

И сразу же, как только последний домик поселения пропал за поворотом тропы, Шагун снова ускорил шаг.

Теперь земля больше не синела пятнами, зато ощущение чужих взглядов отовсюду стало до того невыносимым, что от него чесались уши. Магоны подобрались, посуровели, и уже по одному этому стало ясно: они вступили в чужие владения, здесь сила вещей если и помогает, то кому-то другому.

– К темноте до Ийяка нужно успеть, – пояснял Элаю, а заодно и его друзьям тот охотник, что давеча вызвал его в ночи на «посвящение».

– То уже владения болотных горынычей.

Дальше охотник шел с ними – ему захотелось рассказать чужакам всякие истории про болотных и лесных горынычей и сравнить, чем их житье отличается от жизни кашунакских поселений. Голос магона, самый обычный, здесь казался потусторонним, оттого всё сказанное обретало таинственный окрас.

И неожиданно друзья обнаружили, что идти через ярко-ягодные предвечерние болота в компании охотника-магона может быть куда приятней, чем топать по тем же болотам рядом с человеком, таким же, как они сами, но при этом отчаянно, бесповоротно иным.

Охотника звали Мазога, ему этим летом исполнилось семнадцать, и возраст позволял ему взять себе жену в ближайшее время – если, конечно, эта охота окажется для него такой же удачной, как предыдущие две. Но об этом Мазога не хотел говорить подробно: не годится охотнику рассуждать о шкуре не загнанного невоха.