Рекламщик в ссылке для нечисти

— Добрый зверь! — улыбнулся незнакомец, показал крепкие зубы. Спросил утробным баском: — Это и есть Перловка? Горыней меня кличут, старосту я вашего ищу.

Он вошёл, ведя в поводу коня, светло-серого, почти белого, с молочной гривой и более тёмными, как будто из серебра чулками. Конь косил умным глазом. Гришка протиснулся за ним, и улица тут же стала оживлённой и тесной.

Горыня сразу не понравился Василию.

Дело было даже не в том, что Гришка, которого он с таким трудом выдрессировал, стелился перед этим богатырём и сразу ему и лапу, и голос подал, так что с ближайшего дома, с крыши, земля посыпалась, а в окнах показались встревоженные лица.

И не в том, что Волк выскочил и не облаял, а обнюхал и завилял хвостом, признал своим.

Дело, в общем, было и не в том, что Тихомир позвал Горыню в дом, а Василия не пригласил. Тут всё понятно, богатырь искал старосту, да ещё, наверное, устал с дороги. Не оставлять же его на улице. И Василия эти дела вроде как не касаются.

Вообще он бы им всем сказал!.. Но вынужден был молчать, а то бы всё испортил.

Горыня отвёл своего коня в хлев — он звал его Сивкой, Сивушкой, — и вернулся ко времени, когда Марьяша вышла из дома с вёдрами. Она хотела подойти к Василию, может, попросить о помощи, использовать это как предлог для разговора. Им определённо нужно было поговорить.

— Да я по воду схожу, — добродушно сказал этот проклятый Горыня, возникая между ними, и отнял вёдра. — Родничок у вас туточки, я видел. Хоть так вам за хлеб-соль, за доброту отплачу.

Чтоб ему самому так за добро платили!

Марьяшу тут же позвал отец, и она ушла, бросив огорчённый взгляд, но из-за чего расстроилась, не понять.

Может, из-за решения отца, а может, из-за того, что Василий это решение не особо оспаривал.

Он мог её понять. Но сам-то он не был готов думать о женитьбе после пары поцелуев, да ещё и не просто думать, а добиваться этого. И Тихомир, в общем, в чём-то прав. Здесь вообще ценятся другие навыки. Вот пришёл бы он, как этот Горыня, с мечом на поясе, и затащил бы в горку два ведра, не запыхавшись, а потом бы ещё дров наколол, почти не прилагая усилий…

Даже не в этом дело.

Научиться-то можно всему, было бы желание, но именно сейчас Василий остро почувствовал, что сам он чужой и воспитан в других традициях, и если он здесь останется, то никто в этом тёмном обществе даже не поймёт, какую он жертву принёс. И это ему придётся под них подстраиваться, и он никогда не будет хорош. Всегда найдётся кто-то, кто ловчее бросает навоз вилами.