Али баба и тридцать девять плюс один разбойник

Вы коровий видели? Так вот у них в два раза длиннее.

Халим, склонив голову к плечу, выжидающе уставился на Мансура.

– А-а, согласен, согласен!

– Очень хорошо! С вас шестьсот золотых, уважаемый.

– Ох!

Мансура качнуло, и он схватился за сердце. Халим, постукивая кончиками пальцев по рукоятке кинжала, заткнутого за пояс, невозмутимо ждал, когда закончится представление.

Видя, что Халима ничем не пронять, Мансуру не осталось ничего другого, как вытащить из-под подушек мешок и отсчитать шестьсот монет. Делал он это нарочито медленно, доставая по одной монетке и складывая их в столбики по десять монет.

– Вот ваши деньги! – наконец произнес он, отодвигаясь от шестидесяти столбиков. – Забирайте и оставьте меня, бездушный вы человек.

– Ну почему же бездушный? – Халим вытащил заранее заготовленные мошны, в каждую из которых помещалось по двести золотых и, пройдя к разложенным на полу монетам, принялся их складывать в мешочки.

Визирь только поморщился.

– Ну вот, все разрешилось как нельзя лучше.

Халим завязал мешочки, приторочил два из них к поясу по одному с каждой стороны и, прикрыв их халатом, направился к дверям. Другой он нес на ладони, то и дело подбрасывая.

– Гнусный шакал, – тихо проговорил вслед соглядатаю Мансур и в бессильной злобе прикусил угол подушки, – гиена носатая, верблюд облезлый!

– Что вы сказали? – обернулся Главный соглядатай.

– Я сказал: заходите еще, уважаемый Халим. Всегда рад вас видеть, – чуть склонил голову Мансур и опять добавил полушепотом: – Чтоб ты сдох, ишак проклятый!

– Обязательно воспользуюсь вашим предложением. Я думаю, у меня еще появится для этого повод. И не один, – ответил Халим и вышел.

Дверь за ним закрылась.

– Ы-ы-ы! – Мансур упал на подушки и заколотил по ним кулаками. – Ох, я несчастный! Ну, погоди, Халим, еще сочтемся! Я тебе все припомню… Слуга!

Сбоку от Мансура мгновенно возник слуга и застыл в поклоне.

– Слушаю, мой господин?

– Вы нашли мою драгоценную табакерку?

– Ищем, мой господин, – еще ниже склонился слуга.

– Повешу, четвертую, посажу на кол! – окончательно разбушевался Мансур, срывая злость на ни в чем не повинном слуге. – Нет, сначала посажу на кол, а потом повешу.

– Вы так добры, мой господин, – съязвив, опять поклонился слуга.