Глас вопиющего

– Не дамся! – закричал Шумил, но вопля его никто кроме деда Саввы не слыхал, хотя все видели, что чужак не с вежеством шепчет, а непригоже вопит. Такому от добрых людей прощения не дождаться.

Шумила быстро заткнули, чтобы и мычать не мог, и начали вершить приговор. Прежде всего, неуязвимый дед рассказал прочим селянам, что удалось узнать о диком чужаке:

– Звать его Шумил, пришёл издалёка, сам не знает откуда. В преступлении сознался, но за вину его не считает. Тут уж и хотел бы с ним помягче, да не знаю как. Решайте, миряне, что делать станем.

..

– Чо тут решать? – первой сунулась Говоруха. – Оборать обоих, и дело с концом. Федька давно на это дело просится, а чужого не жаль.

– Может Шумила на перевоспитание взять? – предложила сердобольная Любуня. – Научится, человеком станет.

– Учить надо, пока поперёк лавки ложится. А какое у тебя перевоспитание будет, это всем известно, – усмехнулся Разул, и народ поддержал его, так что язвительные усмешки волной прошли по толпе.

– Вот оборём преступника, а потом бери его на перевоспитание, сколько угодно, – предложила Говоруха.

– А и возьму! – Любуня уже вошла в раж и сама чуть что не кричала.

– Тихо!.. – прошипел Савватий, и молчание послушно воцарилось на площади.

– Приговор! – объявил дед не по годам звонким шёпотом. – Подумали, рассудили и так присудили. За шум и гам, да срамное невежество присудить Федьку Мокрушинского и бродягу Шумила к высшей мере общественного порицания. Бабы, приступайте, с богом!

Мужчины зашевелились раздаваясь.

Те, кто слушал разбирательство, принялись спешно паковать уши, сперва затыкая промасленной куделью, потом прилаживая войлочные прокладки, а следом увязывая под подбородком ленты ушанок и треухов. Лето – не лето, а башка одета.

Бабы, сплошь родня пострадавших от Федьки девок, вышли вперёд. Эти давно были укутаны платками, а уж что под платком, можно только догадываться. У каждой тётки свои хитрости, как уши сберечь.

У приговорённых выдернули кляпы. Хотят, пусть орут – всё равно недолго осталось.

Федька испуганно вертел головой и слабо бормотал: "Не надо, не надо, бабоньки!" Шумил, видать, ничего не понимал, но и он, чувствовал себя неуютно.

Женщины выстроились кружком, вперив взгляды в преступников.

– У-у!.. – затянула тётка Говоруха, и все остальные загудели в лад, наращивая звук громче и громче, за предел допустимого для живого человека.

– У-у-у!..

– Не-ет! – дико заорал Федька, тряся головой, словно надеялся не пустить в уши чужой крик.