Министерство Апокалипсиса

– Но ты же не гордишься этим?

– Разумеется, нет. Ненавижу себя за это.

– Ну, все мы за что-то себя ненавидим, – она опустила глаза и сконцентрировалась на бинтах.

Потом мы молчали несколько минут. Бинт, тем временем, уже насквозь пропитался моей кровью.

– А ты?

– Что?

– За что ты себя ненавидишь?

Афродита покраснела. Её глаза покрылись блестящей плёнкой, а губы подрагивали. Выглядит так, как будто сейчас разрыдается, опустив голову мне на колени. Но она сдержалась.

– Наверное, за то, что могу сотворить что-то глупое и не подумать о последствиях… – призналась она, грустно улыбнувшись.

– А есть повод его покидать? – говорю так, будто ничего не знаю.

– Хм, – задумчиво пожала плечами. – Может, и есть.

Я оглядел её. На коленях и запястьях синяки. И, если вспомнить, как при каждой нашей встрече её тело всё больше окутывалась тканями, всё внезапно станет ясно.

– Кто гнобит тебя? – спросил я.

– Это не твоё дело, – опустила глаза.

– Разве? Я – единственный, с кем ты разговариваешь в последнее время. Почему я не могу помочь тебе? По-дружески.

– Не бери на себя слишком много. У меня и без тебя полно тех, кому я могу довериться.

Голос её стал холоднее. Она прекратила бинтовать моё лицо, небрежно откинув бинты в сторону и, встав с колен, отошла к окну, откуда с рамы свисала золотая сеть, а упрекающие в распутстве надписи мешали в полной мере насладиться крутым горным склоном, где жили боги Олимпа.

– Не дерись больше, – напоследок сказала Афродита, и вскоре я ушёл.

Афродита неподвижно лежала на кровати и, не моргая, глядела в освещённый тусклой лампой потолок. За окном ей желали смерти. Дом и Иггдрасиль были единственными местами, где она могла спрятаться от внешнего мира. Но даже в родном доме её порой настигали – как в тот раз, когда сковали их с Аресом сетью, что сейчас висит на оконной раме, и насмехались, собрав весь Олимп.

– Я начинаю влюбляться в тебя? Или продолжаю любить его? – думала она вслух.

Мать уже спала, вразвалку валяясь на диване и пуская слюну в подушку. Платье её валялось на полу, а около него – пустая бутылка цитрусовой настойки.