Благие знамения: после Армагеддона

— Я просто спросила… Мне просто всегда было интересно, что значат «А» и «З» на вывеске…

— Не забивай этим голову.

— А вы друзья или как?

Кроули от всей души поперхнулся. Верити же выглядела как камикадзе, которому уже нечего терять в этой жизни, и он закономерно решил, что и другим тоже.

— Мы давно знакомы, — прохрипел Кроули.

Всё ясно, подумала Верити, и здесь инициатива в руках женщины.

Всё ясно, подумал Кроули, так вот от кого исходит этот знакомый запашок зла.

* * *

Довольно забавно, что какой бы великолепной ни была та или иная рассказанная история, чаще всего она заканчивается словами «ну как-то так».

Вполне возможно, это одно из проявлений человеческой скромности или смущения за свои деяния. И точно такую же фразу выбрал Сэмюэл Халлоу, чтобы закончить рассказ о своей жизни. Азирафаэль выслушала его исповедь в совершенном молчании, и сейчас настал её черёд говорить.

— То есть, вы считаете, что прожили замечательную жизнь, так?

Сэмюэл кивнул.

— И всё же полагаете, что сделали недостаточно?

— Ну, — начал он, осторожно подбирая слова, — у меня есть ощущение, что я действительно мог бы сделать гораздо больше: больше уделять внимания семье, больше помогать больным… Я просто не уверен, всё ли успел сделать перед тем, как уйти, только и всего.

Азирафаэль кивнула и посмотрела ему в глаза с таким тонким сочувствием, что у него сжалось сердце, и спросила:

— Вам случалось терять пациентов, ведь так?

Сэмюэл вздохнул и перевёл взгляд на ровную гладь озера, красноватую от клонившегося в сон солнца.

— Вам незачем себя казнить, — сказала Азирафаэль. — Иногда люди уходят, просто потому что так нужно. В таком случае даже лучшим из медиков не под силу удержать их на земле.

— Кому? — с горечью в голосе спросил Сэмюэл. — Кому нужно, что они уходили? Мне-то уж точно нет.

— Значит, вы не верите.

Сэмюэл хотел было уточнить, во что же именно он не верит, но едва взглянув на Азирафаэль, проглотил вопрос. Потом провёл рукой по лбу и как-то весь напрягся, словно балансировал на острие бритвы, хотя и не понимал, откуда взялось это ощущение.

Ему просто начало казаться, что от его ответа сейчас зависит очень многое — бесконечно многое — и солгать здесь не получится. И сказать правду страшно. Но всё-таки он выбрал второе.

— Нет. Я же врач, — добавил Сэмюэл, как будто это его оправдывало. Как если бы убийца детей в ответ на вопрос почему он убивает сказал: «Я был нелюбимым ребёнком».