Не буди Лешего

Уже потихоньку природа готовилась к осени и мне болотная баба рассказывала, что в сезон этот в глубинах речных происходит.

Кикимора тоже выглядеть иначе стала. Поначалу сильно она горевала, ходила нечёсаная, грязная, потом постепенно стала себя в порядок приводить и со мной шутить шутки разные. Вот и сейчас сидела, улыбалась, нахваливала меня, говорила слова ласковые. Всё это мне было подозрительно.

Я из-за стола поднялся, к себе пошёл. Кикимора меня остановила.

– Посиди со мной, Алёша.

Давно меня никто Алёшей не называл.

Ещё и голосом ласковым. А Кикимора лапу свою мне на грудь положила, не давая пройти, а потом прислонилась лбом.

– Ты чего это, матушка? – спросил я осторожно. – Кожа у тебя высохнет, шла бы в свою опочивальню, окунулась в ванне да отдыхать легла.

– Сегодня сыро на улице, дождик был, я ещё окна открыла, проветрила. Так что влажно в доме, с кожей моей всё в порядке. А искупалась я ещё до ужина, – она ко мне прижалась сильнее. – Я же понимаю, что если бы не ты, Алёша, не признала бы во мне нечисть водная Хозяйку Речную.

Уважил ты меня, женой своей назвал. При Водяном я Хозяйкой не была, а при тебе в своём доме – в реке и на болоте – вот стала, – она меня по руке погладила. По шерсти.

– Непривычно так, – сказала. – Чешуи у тебя нет. Может, человеком обернёшься? – и в глаза мне заглядывает. – В человеческом обличии ты мужчина очень красивый.

– Нет у меня больше обличия человеческого, – ответил ей. – На что смотришь, то и есть, мил или нет, а другого не будет.

– Ну и так ты хорош, – Кикимора погладила меня по второй руке, потом вложила свою руку в мою.

– Пойдём в спаленку!

Всё мне было странно. И её обличие, и моё. И то что кожа у неё сухая, чешуёй покрытая, и что зелёная она, и что пахнет ряской. И то что я таким делом в обличии своём зверином никогда не занимался и не собирался никогда – меня тоже смущало.

– Нормально всё? – спросила меня Кикимора, потеревшись носом о мою грудь мохнатую. Нормального ничего в этом не было.

Прежде чем она сама начала раздеваться и меня раздевать, я её руки остановил, накрыл своими, так чуток подержал её, пока она не поняла, что надо успокоиться.

Потом я взял её за плечи, переложил от себя подальше, головой на соседнюю подушку. Накрыл сверху одеялом.

– Непривычно так, матушка, – сказал ей. Никогда ни одну женщину в такой момент не додумался бы матушкой называть, а Кикиморе сказал нарочно. – Ведь никто не торопит нас. Всё ж таки мы с тобой нежить разная, оно как-то против природы нашей.