Сами, сами, сами!

— Честной брат, что ты несёшь? Зачем чужие доходы подсчитываешь? Всем воздастся по заслугам, когда время придёт. Кроме того, видя сучок в глазу ближнего, не забываешь ли ты о бревне где-то неподалёку?

Богомаз покаянно шмыгнул носом.

— Тут твоя правда, отец Варсонофий. Забылся я. Да и если бы только я, миряне, вон, все, как один, нонче лицемеры. Поклоны кладут, образа целуют, а в голове одно — поскорее бы из храма да в свой храм, к Золотому Тельцу поближе. И отпилить от него кусочек. — Брат Елпидифор грустно почесал немаленький нос в синих прожилках.

— В грехе они приходят, в нём жизнь земную проводят, в грехе и уйдут. Мыслю я, батюшка, даже Мессии до них не достучаться, когда придёт Он. Да и придёт ли?

Монах тягостно вздохнул: — Грустно всё это, отче. Аж выть хочется, когда гляжу на это.

Священник покачал головой: — Не впадай в ересь богохульства, сын мой. И не слишком осуждай людей, пора сейчас такая. Безбожная, бездуховная. Время разбрасывать камни уже прошло, а собирать их ещё не настало.

Будем считать, что я ничего не слышал. Ладно, иди с Богом, на сон “Отче наш” прочитай трижды. С оплатой за чудо подойди завтра в бухгалтерию, перечислю, как договаривались.

Монах кивнул и сгорбившись поплёлся к выходу, забыв про шапку.

***

Заперев двери за богомазом, отец Варсонофий выдохнул и так же устало сгорбился, сразу словно став меньше ростом. Вернулся к алтарю, собрал пальцы в щепоть и коснулся ими лба святого лика, пробормотав: — Герметик ему не засох, всё самому делать приходится.

..

По нарисованным щекам хлынули слезы. Глаза святой при этом смотрели прямо на батюшку и казалось, что чудотворный лик едва заметно улыбается, одновременно укоризненно покачивая головой.

Отец Варсонофий криво улыбнулся иконе в ответ. Пожав плечами, развёл руки в стороны. Грузно опустился на скрипнувшую лавку и побарабанил пальцами по аналою. Провёл ладонями по лицу и шумно выдохнул, глядя на скорбный лик.

— Осуждаешь?

Святая молчала.

— Осуждаешь, вижу же. Думаешь, прав брат Елпидифор, нет в людях веры. Ушла. А я не стараюсь её вернуть. Или взрастить заново. Живу, мол, в своё удовольствие, и жизни такой радуюсь.

Священник посмотрел на перстень, подышал на камень, протёр его полой подрясника и залюбовался, отставив руку:

— А ведь и правда радуюсь. Машина знаешь какая? Зверь! С нуля до сотни за четыре секунды, во как! В моё время таких чудес не было.