И все начинается снова, или Тысяча первая сказка о Ходже Насреддине

И все начинается снова, или Тысяча первая сказка о Ходже Насреддине

Инна Девятьярова

И все начинается снова, или Тысяча первая сказка о Ходже Насреддине

Он идет, и пески под ногами его – бесконечны. Солнце печет сквозь чалму, круглое, как прожаренная лепешка, румяная, посыпанная кунжутом рыночная лепешка. Желудок скручивает самумами голода. Он запрокидывает голову, губами хватая песчано-золотой, кунжутным запахом пропитанный воздух.

– Ходжа, а рассчитаться за лепешку? Да ты воруешь, Ходжа!

– Видит всемогущий Аллах, я не вор! Я всего лишь беру взаймы – солнца, что светит бесплатно для каждого, будь он эмир, казий или простой ишак.

Солнце смеется с неба щербатым лепешечным ртом, надкушенное облачной тенью, скользит по подбородку кусочками печено-рыжего, крошками вязнет в его бороде.

– И долго ты будешь гоняться за мной? Вот погоди, уйду в дом – и там ты до меня не дотянешься!

До дома – столько шагов под ногами, сколько песчинок в песке, щекочущем его дырявые туфли. Но он знает короткий путь, он сколько раз учил других, как это делается, так почему бы самому не последовать собственному совету?

Он закрывает глаза, и пышущая печным жаром пустыня вкруг него проваливается в темноту, серую, вязкую, как речная глина.

Он открывает глаза на берегу арыка, голый, как в час своего рождения, и замерзший до синих пупырышек.

– Вай, до! Воры похитили мою одежду! Благодарю, Аллах милосердный, что меня в тот момент не было в ней, а то бы и мне не миновать похищения!

Он залихватски свистит, и, свесив понурую морду, из зарослей кустов выходит отощалый ишак.

Он треплет его за ухом.

– И почему Аллах не создал меня покрытым шерстью, как ты? Я бы изрядно сэкономил на покупке одежды, да и воры, возжелавшие обокрасть и без того нищего Ходжу, были бы посрамлены! Молчишь? Эх, чую, наш достославный эмир скорее сдохнет в своем эмирском дворце, или я – где-нибудь под дувалом, чем ты научишься отверзать свои уста в простой человеческой речи!

Ишак ревет, перекрикивая его голос, и ветер носит этот рев над арыком.

Солнце мерцает в небе, как забытая ворами золотая таньга. Под солнцем плавятся масляно-белым стены родной Бухары. Он вскакивает на ишака, и, поддав пятками, направляет к воротам строптивое животное.

И все начинается снова.

***

У ангела темные, будто пеплом обсыпанные крылья. В руках у ангела – меч, словно сгусток раскаленного пламени. Ангел склоняет свои беломраморные колени – перед огненной бездной, выплюнувшей его вместе с мечом.