Чужая война

Чужая война

Letroz

Обычный, серый день

АКТ I — В ЧУЖОЙ ГОЛОВЕ

Жизнь сходит с рельс всегда по-разному. Кто-то из классиков говорил, что счастливые люди все одинаковы, а несчастен каждый по-своему. Этот уникальный во всех отношениях путь и принято называть судьбой.

Казалось, с каждым моим шагом туман становился только гуще и холоднее. То и дело из его глубин, сокрытых от меня белесой дымкой, доносились разнообразные звуки: клёкот птиц, чьё-то мелодичное пение, сигналы автомобилей, звон ударов металла о металл, хлопки ружей.

Постоянно рядом мелькали расплывчатые силуэты. Казалось, что они очень близко, буквально руку протяни, но сколько к ним ни иди — не приблизишься ни на метр. Всё смешалось в этом проклятом месте: прошлое, настоящее, будущее, никогда не случившееся.

— Рейланд Рор, ты трус и негодяй! — донёсся до меня полной ненависти крик.

Рефлекторно, повинуясь чуждой мне привычке, я повернулся в его сторону, не зная зачем и почему. Кричал один из силуэтов, вроде как женский, но чего-то большего туман не позволил разглядеть.

Голос же оказался для меня полностью незнакомым.

Мои ноги сами двинулись в направлении голоса, но раздался другой, куда более мне знакомый и назвавший моё имя:

— Ота Кохэку, будьте, пожалуйста, внимательнее.

Странное видение сразу сгинуло, словно его и не было, выскользнув из моей памяти, будто мокрое мыло в душе, оставив после себя лишь чувство потери и странную растерянность.

Вокруг снова был кабинет с прозрачными стенами, серыми скучными лицами других собравшихся и длинным столом, за которым мы все вместе сидели.

Перед нами выступал толстый низкий человек с красным лицом и бегающими глазками патологического лжеца — мой начальник, мистер Хэндо.

Я недоумённо огляделся, пытаясь понять две вещи: что меня сюда привело и почему так нестерпимо хочется спать.

«Собрание. Планы», — услужливо подсказала память.

Точно! «Планы» — вот почему мне так хотелось спать. Хэндо был не просто ужасным рассказчиком, он умудрялся усыплять аудиторию, одновременно с этим вызывая патологическое недоверие к своим словам.

Талант, а не человек!

Впрочем, судя по его ещё сильнее обычного раскрасневшемуся лицу с испаринами от пота, сам он в свой рассказ верил, хоть и не без напряжения всех своих двух извилин. К огорчению Хэндо, лица других собравшихся — моих коллег, чьи имена давно уже утратили для меня всякий смысл — отчётливо говорили, что и в этом он одинок.