Тяжёлая ночь отца Элии

— В Нижний Мир не терпится?»

Но вместо слов у него вышло лишь невнятное мычание. А потом стены комнаты и лица, окружающие его завертелись в веселом хороводе, любимом танце полесовиков-корчевщиков. Он успел заметить костлявые руки музыканта, снова протянутые к бочонку, влажно поблескивающие крепкие зубы горца, вцепившиеся в хвост уклейки, и пухлые руки Барабульки, обвившие шею Тучегонителя. А потом наступило беспамятство.

Очнулся Элия внезапно, как от удара хлыста. Веселые желтые солнечные зайчики на дощатой стене подсказали — рассвело уже давно.

Преодолевая головокружение и тошноту, Элия перевернулся на живот и встал на четвереньки.

— Как же мне плохо, Хортал Всеблагий, — пробормотал он, не уверенный, впрочем, что правильно выговаривает слова.

— Я здесь, — донесся до его ушей спокойный уверенный в своей силе голос.

— А? Что? — жрец, забыв о бедственном состоянии своего здоровья, сел, ошалело уставившись на улыбающегося Бога.

— В чем дело? Ты думал — вчерашнее приключение плод злоупотребления соком лозы виноградной?

— Угу. Надеялся, что все примерещилось.

— Как видишь, нет.

— Жаль, жаль... Сколько я дрых? — ощупывая голову, пробормотал Элия.

— Светило, которое вы в неразумии своем зовете моей колесницей, перевалило зенит.

— Значит, нам осталось существовать всего полдня и ночь...

— И еще пятьсот лет. Самое малое, — неожиданно улыбнулся Хортал.

Странное дело, недостающие вчера зубы были целы и невредимы. Да и сам Бог выпрямлялся, светлел лицом на глазах.

— Ничего не понимаю.

— Хлебни, — мускулистая рука с ухоженными ногтями протянула жрецу кружку с остатками вина.

Элия благодарно кивнул и тут же пожалел об этом.

— Пей, пей. Должен признаться, если бы не ты, я уничтожил бы всех людей без малейшего зазрения совести.

— Что же изменилось? — Элия задержал дыхание и отхлебнул теплого противного пойла.

— Вчерашняя компания, — Хортал помедлил, как бы подбирая слова. — Все эти люди не из высших слоев общества, но они сохранили природную доброту и искренность. Они не врали, не жульничали, не искали выгоды в моем обществе. Они не видели во мне Бога, а лишь горбатого оборванца, политого твоей, так уж вышло, мочой.