Царевич Горохов и Принц Лягух

— Вот уморим старика, потом сживем со свету этого хлопца, наглеца болотного — глядишь, и освободится для тебя местечко на троне Стольного Града, — прошипела кикимора.

— Батюшки-светы, да разве ж я достоин? — по-бабьи запричитал боярин. Где же мне на троне усидеть вместе с самим Кощеем Бессмертным? С ним рядом любое местечко маленьким да узеньким окажется, так и слетишь вверх тормашками.

Юрята всхлипнул, да так натурально, что вышло почти что искренне.

— И хорошо еще, коли слетишь только с трона. А то ведь можно и с колокольни загреметь, с мешком на башке вместо короны царской.

— Верно мыслишь, — согласилась кикимора. — Только можешь поуспокоиться маленько: не надобен Кощею трон Горохов. И не собирается он Царством-Государством править, день-деньской на постылом троне сидеть. У Кощея виды совсем другие, поширше и пожирнее.

Все Лукоморье ему надобно, а не одна эта странишка, жалкая да нищая. Всем миром править — вот его великая цель и Большая Черная Мечта. А ты его наместником будешь, и коли справно будешь службу нести — озолотит и каменьями осыплет самоцветными.

Юрята даже прослезился от такой радужной и, самое главное, давно и горячо желанной и сладостной перспективы. Но тут же встревожился.

— А коли истинный наследник объявится, мальчишка из заморского мира, что тогда?

— Пусть, — кивнула тварь болотная. — Для него у хозяина давно ловушка приготовлена. Как заявится, так сразу и угодит в нее. Вместе со своими дружками закадычными, стрелком, козлом да вороном. Так и сгинут, сердешные.

Для того покуда и лягушонка на троне держать будем, чтобы пропажа мальчишки заморского вовсе не заметна была. Слишком уж много наследников — одно желудочное расстройство!

И оба мерзавца весело расхохотались. Потому что уже давно подмечено: зло и подлость всегда найдут общий язык друг с дружкой, даже если у них разное телосложение!

— А что твой начальничек, хитрый немец? — поинтересовалась кикимора.

— Третьего дня как болен, — тихо прошептал предатель-боярин горячим, ненавидящим голосом.

— Удалился к себе в спальню Карл Иоганнович, никого видеть не желает и к себе не пускает. Даже отчеты по службе отказался у меня выслушивать наотрез. Говорит, болезнь у него не опасная, но заразная, и немецким словом бранным пугает. Карантин, называется.

— Не врет? — подозрительно прошипела кикимора. — А, ну, как это немец проклятый по ночам во дворце и шастает, верных прислужников Кощеевых изводит?

— Непохоже, — ответил Юрята с большим сомнением.