Сильнейший из магов

Зато этого времени хватает, чтобы наесться и немного подумать над насущным. Например, над перепалкой со стражниками и реакцией толпы.

— Это все очень интересно, но лучше расскажи мне о стражниках, — прерывает он Гадрела. — Почему они подумали, что ты опять пьян? Часто пьешь?

— Н-нет… Что ты, Великий? Как бы твой преданный слуга посмел?..

— Слушай, я же вижу, что церковь в упадке, почти все каиниты молодые и худые, недоедают, а значит, пожертвований на самом деле мало. Я мелкий, а не глупый. Ну так что? Каково положение вещей на самом деле?

Гадрел слушает, и с каждым словом его глаза все сильнее тускнеют.

Ему не нравится суровая правда. Он тяжело вздыхает и опускает плечи. Детская рука пододвигает ему тарелку с фруктами.

— Ты воистину мудр, Великий Каин. И наблюдателен. Не подумай, что я хотел обмануть, просто…

Гадрел неловко затыкается.

— Ты хотел показать, что меня еще помнят и чтят. Не волнуйся, я бы не расстроился, если бы про меня вообще никто не знал.

И ведь Каин даже не лжет.

Действительно бы не расстроился. Но имеем, что имеем.

— Не успокаивай меня, Великий, — отвечает Гадрел, качая головой и печально улыбаясь. Он неловко поглаживает залысинку, растрепывая тонкие волосенки. — Я глава этой церкви, и должен жить и работать ради ее процветания. Но единственное, что я мог делать до этого момента, это ждать тебя.

— Хорошо, что дождался. И все-таки, что не так? — не унимается Каин.

— Дело в том… — начинает Гадрел и снова запинается. Он снова треплет редкие волосы на макушке, тяжело вздыхает, и опустив глаза в стол, говорит.

— Я не достоин своего места. Некогда процветающую церковь я привел к бедности. Я хотел служить твоим идеалам, которые перенял в детстве, на которых вырос, и передать их следующим поколениям. Но не смог.

Сейчас его голос звучит не так уверенно, как раньше. В нем сквозит неприкрытая слабость, и Каину она до боли знакома. Ругать себя сложно только в первые несколько раз, а когда уже привыкаешь, становится легко подбирать слова.

Но они все равно ранят. Каждый чертов раз.

— Единственное, в чем я преуспел, — продолжает Гадрел, — так это выставить себя посмешищем. Я нашел старые записи и обнаружил среди них предсказание о твоем возвращении в мир. Но они были на старом диалекте. Я не смог толком перевести его, а просить помощи у других… Не хотел. Был слишком горд.

Чем больше он говорит, тем сильнее горбиться его спина, а голова опускается все ниже.