Самозванка. Кромешник

Кайсал выглядел образцом Лучистого гвардейца, аристократа и рыцаря, гордостью… чего? Юного поколения? Стяга? Короны? Трувер, эталон чести и благородства, не разобрался в замковых интригах. Фладэрик, по той поре и сам малограмотный, золотоволосого поэта почитал достойным если не подражания, то доверия. Кайсал просто не мог сочувствовать «неправому делу».

Тогда Упырь впервые усомнился в словах Королевы. Хотя, чем дольше, тем прочнее сживался с прозванием «Ублюдской твари Её Величества». Тогда-то прозвище и зародилось.

Но в палатах Фладэрика ждал сюрприз, упомянутое преображение ставивший под сомнение.

– Мессир, – почтительно склонил украшенное несколькими шрамами, тяжёлое лицо темноглазый и преданный Норбер. Еретника оставили служить при младшем брате, но хозяином тот по-прежнему почитал старшего. – Меньшой господин ждёт внутри.

– Здравствуй, Норбер, – поприветствовал двужильного слугу Упырь. – Рад видеть в добром здравии.

– И я вас, мессир Фладэрик. – Массивные челюсти обнажились в искреннем оскале. Ратник в платье домовой прислуги производил жуткое впечатление. И старший Адалин надеялся, не только на него. – Благословение Князьям за эту милость. Слухи доходили скверные.

– На то они и слухи, – пожал плечами Фладэрик, подтягивая перевязь. – Мне нужна вода, щёлок, свежий кафтан и, очевидно, какое-то угощение для Радэрика.

– Будет исполнено, мессир Адалин, – с суровой нежностью протянул Норбер, всё улыбаясь.

Батюшка не прогадал, с сыном в Розу отряжая не то помощниками, не то охраной этих жутких упырей. Их славная компания сослужила наследнику семейства Адалин добрую службу. И, как надеялся Фладэрик, послужит и впредь. Потому что «меньшому господину» требовалась охрана, преданные мечи в бестрепетных руках и холодные головы, не понаслышке знакомые с придворным вероломством.

Норбер с поклоном удалился исполнять наказ.

Открывая двери, Упырь размышлял о дальновидности отца и реалиях коронного замка, а потому к открывшейся взору картинке оказался не готов.

Покои тщательно готовили к возвращению запропастившегося господина: полы переложили свежей соломой и ароматными травами, сундуки накрыли шкурами и затканными канителью покрывалами, на жаровнях затеплили политые благовониями угли, охапки свежесрезанных цветов в объятиях еловых веток разложили прихотливыми гирляндами. В потоках потеплевшего к закату солнечного света плясала золотыми мотыльками пыль.