Земля Обетованная

....и замер, потрясенный картиной завораживающей в своей жуткой красоте.

Из моря вдруг взметнулся столб черного дыма, замер циклопическим грибом, заслонив облака. На горизонте разлилось алое зарево, расчерченное сетью рыжих молний. С севера набежали тучи, тяжёлые, грозовые. На фоне разворачивающейся катастрофы они сложились в отчетливые очертания гигантского волка, пожирающего солнце.

Чьи-то руки бережно обхватили его сзади, и знакомый голос прошептал:

— Помолись же, жрец мой, не мне — но обо мне. Раз в эон Единый да услышит.

Мир сменился синей далью без земли и неба. Если долго вглядываться в пустоту, на однородном полотне проступали зыбкие контуры галактик и планет. Люциус узнал это место — прослойку между проявленными мирами. Он уже попадал сюда, ошибаясь в расчётах, но тогда под рукой всегда был безотказный серебряный ключ, который за капельку крови всегда открывал портал домой. Сейчас же Люциусу оставалось лишь надеяться на Гримхильду. В какой-то момент от неизвестности томительного ожидания он поймал себя на мысли, что почти готов в самом деле начать возносить молитвы.

Люциус никогда не видел её такой: кольчуга порвана, крылья на шлеме помяты, алые одеяния висят лохмотьями, под глазами огромные круги. В отличие от людей, боги никогда не были чисто материальными и всегда выглядели в соответствии со своим запасом энергии. А потому потрёпанный вид покровительницы означал, что она потеряла слишком много сил.

Гримхильда тяжело оперлась на копьё и процедила сквозь зубы:

— .

Постояла так с мгновении, потом в остервенении отбросила оружие, будто оно было причиной её плачевного состояния.

— Я, богиня войны и красоты, вот этими самыми руками... — тонкие ладони взметнулись вверх, выражая всю глубину её негодования, — ... они лежали на земле, без тепла, без жизни, без дыхания. Тела их были подобны древесной коре, грудь не вздымалась, они были слепы. Я вдохнула в них ветер! Я разверзла их очи, чтобы могли они узреть красоту! Я наполнила их сердца пламенем борьбы и стремлений! И что же? Неблагодарностью чёрной заплатили они мне за предобрейшее.

— Я — тоже человек, — небрежно заметил Люциус. Не потому, что почувствовал себя оскорблённым, не за тем, чтобы подтвердить свой статус — чтобы отвлечь Гримхильду от поиска виноватых. С кем-то из Древних такой трюк бы не сработал, но молодые боги, ещё не перешагнувшие даже стотысячелетний рубеж, часто были гораздо ближе к смертным, чем им самим казалось.