Хлопоты ходжи Насреддина

Он был согласен со своим хозяином.

Вода в тыквах закончилась полдня назад, и не мешало бы пополнить ее запасы еще здесь, на перевале – кто знает, что их ждет внизу. Не исключено, что в этом селении торгуют и водой, а у старика в кармане завалялись лишь три медные монеты, которые следовало потратить с толком. Ведь сейчас торгуют всем, кроме дорожной пыли и докучливых мух, которые просто никому не нужны. Всегда найдется тот, кто приберет к рукам ничейное, то есть, общее, дарованное богом всем людям, и постарается на нем нажиться.

Старик потянул ишака за собой, и тот вновь зацокал копытами. Шум воды все усиливался, и вскоре путник вышел к подножию небольшого водопада, пенистые воды которого низвергались с высоты метров пяти-шести. Здесь водопад за многие сотни лет выточил себе удобное округлое ложе, в котором прозрачная чистейшая вода крутилась водоворотами, успокаиваясь и теряя пенные буруны.

По ту стороны каменной чаши, на другой стороне реки, росла старая ива, купавшая свои гибкие ветви в ледяных водах. Под ивой стоял основательно сколоченный топчан с резными ножками. На топчане в тени ивы дрых толстый человек. Храп его едва ли не перекрывал шум водопада и сотрясал листву, нависавшую над его головой.

– Э, эй! – крикнул он путнику, чей ишак припал губами к воде и жадно вбирал ее. – Ты чего это?

– Салам алейкум. Что вам, почтеннейший? – спросил старик, утолив жажду тремя горстями воды.

– Ты пьешь мою воду. Плати! – Толстяк не ответил на приветствие, пыхтя, слез с топчана, доковылял до самой воды и требовательно выставил ладонь.

– Твоя вода? – удивился старик, между тем наполняя одну за другой выдолбленные тыквы.

– Да, моя. Я мираб[1]! – гордо сказал толстяк.

– Горшечник делает своими руками посуду, – взялся рассуждать старик, затыкая очередную наполненную им тыкву пробкой, – и продает ее. Земледелец растит рожь и овес; кузнец делает ножи, серпы, подковы. Пекарь готовит хлеб. О мираб, неужели эту реку сделал ты?

– Что ты несешь, старый дурак?! – взбеленился толстяк на том берегу.