Рагу из тролля

Пел он ей пел, но роза, увы, на его чувства плевала с высокой колокольни, жестокий цветок.

Трактирщица кивала со знанием дела, будто и правда знала ее наизусть. Лютнист пропел припев и готов был перейти к следующему куплету, в котором соловью полагалось со всей дури убиться о шипы розы и окрасить ее лепестки навеки в алый, но госпожа Перл властно подняла руку, прерывая. Слушатели недовольно заворчали, ибо под музыку пиво заходило особенно душевно.

— Хорошо, а теперь изобрази мне, Рован Крепкоголовый…

— Сладкоголосый, госпожа.

— Ученик Тори Безумного…

— Прекрасного.

— Это на чей вкус посмотреть. Ну, вот и изобрази мне бессмертное творение твоего учителя, кантату «Быстрый ручей». Если ты не лжешь, то должен ее знать, говорят Тори Безумный, то есть, прости, Прекрасный, всех учеников первым делом заставлял ее заучивать наизусть, да так, чтобы могли играть с завязанными глазами. Верно говорят?

Лютнист растеряно кивнул. Ладно в столице, или в изящной и солнечной Сафре какой-нибудь ценитель мог заказать сыграть «Быстрый ручей», чтобы показать, что и ему не чуждо высокое искусство, но в каких-то Видках, в какой-то таверне «Жирная устрица»? Если так, то просвещение, о котором в Белогарде твердили государственные мужи, зашло уже слишком далеко, можно и обратно поворачивать.

— Да, госпожа, это так, но откуда вам известно?

Трактирщица довольно улыбнулась. Зеленые глазищи горели, как у кошки.

— Ну, вот и сыграй, — и вытащила из-за корсажа батистовый платок.

Зрители, которых в таверне становилось все больше, тут же разделились на два лагеря. Одни утверждали, что музыкант ни за что не сможет сыграть с завязанными глазами, другие ставили на то, что, по всему видно, он мастер своего дела, сдюжит. Лавочник, человече ушлый и хитрый, тут же начал собирать ставки.

Рован Сладкоголосый почтительно принял платок, поцеловал его, чувствуя пряный запах духов. Какие, однако, утонченные трактирщицы пошли в наши дни!

— Если я справлюсь, прекрасная госпожа, то оставлю его себе, на память.

Ему завязали глаза. Рован, вздохнув глубоко, помедлил, позволяя знакомой музыке течь сквозь тело и собираться в кончиках пальцев. Собираться, рождая в душе знакомое вдохновение. И заиграл.

«Быстрый ручей» потому так и назывался, что игрался донельзя быстро и требовал не только запоминания сложной партитуры, но и гибкости пальцев, чувства ритма, и смелости.