Рагу из тролля

Да разве я найду где такую раскрасавицу, как Резвушка моя? Нет в бабе моей никакого сердца чувствительности, вот что я вам скажу.

И все присутствующие согласно закивали головами.

— Вот вы, ваша милость, ежели живы останетесь, так уж не побрезгуйте, сочините в честь моей лапушке песню! А я уж заплачу!

Размазывая по лицу слёзы, староста полезло было брататься–целоваться с лютнистом, но Рован ловко увернувшись, позорно сбежал в комнатушку, выделенную ему добросердечной хозяйкой. Располагалась она под самой крышей, и окошком выходило на огород, пустующий нынче, ну, если не считать любимицы монны Перл, круглобокой хрюши, воровски объедавшей клубнику.

— Давай мыслить хладнокровно, — воззвал сам к себе певец. — Могу я сбежать? Ну так, теоретически? Могу. Выпрыгнуть из окна, потом огородами и вдоль дороги, а на большом тракте меня ищи-свищи. Хочу я этого? Конечно, все мы когда-нибудь умрём, но торопить этот светлый миг единения с Создателем как-то не хочется. Так что же тебе мешает, Рован Сладкоголосый? Что тебе до этих Видков, что тебе до монны Перл и до загадочной Черной Дамы Маргариты? Найдут, поди, кого троллю скормить.

Так?

Свинья подняла голову и хрюкнула почти человеческим голосом. Как показалось Ровану — одобрительно.

— Хорошо, значит бежать. Это мы решили. А когда бежать? Это очень важный вопрос!

Певец прислушался к нестройному хору голосов внизу. Опыт подсказывал ему, что ещё немного, и сельцы Видков возжелают соприкоснуться с прекрасным, то бишь с музыкой и песнями.

А значит, поддайся он искушению и сбеги сейчас — хватятся его в ближайший же час, если не раньше. Относительно дальнейшей своей судьбы Рован Сладкоголосый сомнений не испытывал. Поймают, схватят, свяжут и приведут обратно. А утречком проводят к мосту, скормят троллю и ещё приятного аппетита пожелают. Значит, бежать надо ближе к ночи, когда все перепьются и уснут.

В дверь постучали, затем послышался задорный голос монны Перл.

— Сударь мой, ты чем таким интимным занят, что заперся? Спускайся к нам, люди спеть желают, а ещёе станцевать.

Только вашу милость и дожидаемся, как солнышка ясного.

Рован достал из заплечной сумы бережно хранимый осколок зеркала (настоящего!), полюбовался на свою бледную физиономию с длинным аристократичным носом (спасибо папеньке) и шальными синими глазами. Нет, он слишком молод, чтобы умереть. Да и, по правде сказать, слишком хорош собой. Обойдутся и без него на том свете.

— Иду, сударыня, уже иду, — ответил мрачно.