Организатор потоков

Возившийся около забора крестьянин хмуро посмотрел на всадника и продолжил красить, изображая из себя человека, занятого важным и интересным делом.

– А что, отец, – спросил седой, – чудовища в вашем городе есть?

– Кому и кобыла невеста, – ответил крестьянин невпопад. – Такая, как у короля нашего. Норовистая, истеричная, неулыбчивая.

– Ни хрена непонятненько, – пробормотал седой, но кивнул. И сейчас же задал новый вопрос: – В таком большом городе и без чудовищ?

– Наших чудовищ, – сообщил крестьянин, – по кладбищам надо с фонарями искать.

– Ага, – криво ухмыльнулся всадник, – гули, значит, водятся? Не знаешь ли, кто готов заплатить…

Но крестьянин перебил всадника, не дав тому докончить вопрос:

– Все их гулями кличут, потому что повелось так. Приманивают их, чтоб покормить, значит, вот как, – крестьянин нелепо вытянул шею, демонстрируя, как приманивают чудовищ: – гули-гули-гули. А так-то голуби себе и голуби. Не хуже других птиц. Людей только меньше боятся. Даже воробышки попугливей будут.

– Погоди! – помотал головой сбитый с толку седой. – Я про чудовищ тебя спрашиваю. А ты мне про голубей тут что-то бормочешь. Голубь – это птица мира…

– Да какая птица мира-то? – вновь перебил седого наездника собеседник. – Летает везде, серет, куда ни попадя. Воняет, как помойка, потому что с помойки жрать не гнушается. Херовый, видать, у нас мир, что голубя ему в символы определили.

– Да ты, я смотрю, помимо работы еще и пофилософствовать любишь? – иронично поинтересовался всадник.

– Монотонная работа, – сообщил крестьянин, окуная кисть в ведро с известкой, – разлагает умственные способности до простейших рефлексов и, дабы избежать закостенелости ума, я предпочитаю делать наблюдения и выводы, кои можно сопоставить меж собой. И на основе совпадений некоторых аспектов из умозаключений, находящихся в разных плоскостях бытия, выводы сделать, дабы не погрязнуть в болоте житейском. Поневоле станешь философом, когда женщина, призванная служить идеалам любви, вместо этого ежечасно придумывает всяческие занятия, которым я предпочел бы тихий берег нашей неспешной речушки и удочку…

К забору подошел еще один крестьянин и, игнорируя всадника, спросил:

– Что, Томас, опять тебя благоверная припрягла в выходной день, а?

На это новый знакомый охотника за чудищами, которого назвали Томасом, отвернулся к забору и принялся мазать его известью с еще большим усердием.