Не благословляйте мужа Тьмой

Из-за того, что ты напрасно на кого-то понадеялась.

– Они всего лишь дети…

– В Преисподней слабость – это угроза. Ты должна понимать.

– И что с того? – криво улыбнулась я. – По-вашему, мне следует их бросить?

– Это было бы наилучшим вариантом.

У меня против воли вырвался нервный смешок.

– Знаете, господин Мессир, вы все правильно сегодня сказали: про ответственность, силу, а также разницу между соплежуйством и взаимовыручкой. Но проблема в том, что вы не до конца понимаете мои мотивы.

– Ты так считаешь? – пренебрежительно фыркнул инкуб. А когда я подняла голову и взглянула ему в глаза, опасно прищурился. – В чем же, по-твоему, я не прав?

– Они мне не друзья, – спокойно призналась я, и за дверью что-то с оглушительным грохотом упало. Наверное, Улька – она всегда была впечатлительной. – Они – моя семья, а за свою семью я готова убить любого.

В глазах инкуба полыхнуло мрачное пламя.

– А если на твоем пути окажется высший? Уверена, что справишься?

Я нехорошо улыбнулась.

– Какая мне разница, в кого всаживать отравленный коготь? Со спины все демоны одинаковы.

Мессир тут же подобрался и отступил, видимо вспомнив неудачное посещение таверны. Затем оценивающе на меня посмотрел, совершенно правильно оценил выглядывающий из моего кулака коготок врыдлы и, наконец, усмехнулся.

– Я учту это, если однажды решу от тебя избавиться.

Ночью я проснулась от странного беспокойства, которое ничем не смогла объяснить. Ничего похожего на страх, тревогу или обычное недомогание – просто какая-то заноза засела внутри, настойчиво подгоняя встать и куда-то идти, как если бы от этого зависело что-то важное.

Поднявшись с постели и накинув поверх ночнушки покрывало, я на цыпочках прокралась мимо Улькиной кровати, на которой посапывала не только баньши, но и свернувшийся клубочком фей.

Никого.

Стараясь вести себя как можно тише, я на всякий случай добралась до комнаты Мессира (вдруг это инкуб магией балуется?), затем заглянула на кухню, но и там никого не оказалось – обеденный зал был абсолютно пуст и темен настолько, что даже мои глаза с трудом различали очертания стен.

До меня не сразу дошло, что такая густая темень – это неестественно.