Оффлайн Ведьма

В общем, не знаю, что лично он собирался с ним сделать. Знаю лишь то, что, если рядом с тобой у человека начинается что-то в духе панической атаки на почве собственного творчества вперемешку со стыдом, нужно помогать.

Я вырвала у Серафима лист и во всеуслышание заявила:

— О, так вот какая будет эмблема! Никита говорил, что там что-то про нижнее бельё, но я даже не думала, что можно это так повернуть!

Взгляд у Мочалина стал таким круглым, словно его обухом по голове огрели.

— Шикарно! — тем временем продолжала театр одного актёра я, надеясь, что Мочалин врубиться и соврёт.

Серафим долго молчал, явно не врубаясь, что нужно сделать, а зеваки тем временем, растеряв к нам интерес, начали расходиться по рабочим местам: кто-то зашёл в лифт, кто-то вернулся на пост охраны, а девочка с ресепшена, миловидная Юлька Хмеликова, даже не обернулась на наш микропереполох.

В общем, когда Мочалин выдавил:

— Что-то вроде… того… — всем было на него уже плевать.

Я уже давно заметила, что людям в целом плевать на других людей, если действия одних не затрагивают напрямую других. Вот только почему-то все продолжают ныздаться с чужим мнением, как с писаной торбой, и желать постороннего одобрения. Парадокс общества, не иначе.

Да и я не лучше, если честно. Так же ищу одобрения своего творчества в глазах окружающих. Можно даже сказать, что сижу на игле из чужого мнения.

Пока Мочалин пытался осознать простую истину, что всем, кроме Яйцевой, в целом насрать на него и его творчество, я помогла парню подняться, всучила обратно акварельный арт и потопала к лифтам, очереди у которых уже не было — все, кто хотел, уже поднялись.

Вот только, если вы подумали, что на этом моя эпопея в трёх абзацах закончилась, то ошиблись. Я как раз заходила в лифт, когда Фимочка, набравшись смелости, не иначе, заскочил в лифт вслед за мной.

Я, конечно, понимала, что так просто не отделаюсь, но в то же время очень на это надеялась. Да и ехать в лифте в гнетущем молчании — так себе занятие, а именно так я обозвала бы процесс, когда тебе нечего сказать, а собеседник не может открыть рот, потому что боится.

Пока лифт не дзынькнул на моём этаже, я всё гадала: Фимочка боится меня или же себя и своих слов. Оба состояния были мне слишком хорошо знакомы.