Милые чудовища

— Что-что, натурально подсадил! — И, повернувшись к сэру Бенедикту, купец начал старательно излагать свои доводы: — Зуб он на меня точит — это раз, амбар его батюшки прямехонько напротив — это два, а позавчерась ентого дармоеда как раз около и видали — это три.

— К отцу я ходил! К отцу! — ярился Модест Дионисович, вскакивая на ноги.

— А зачем? — прищурился его оппонент.

— Не ваше дело.

— Выходит, что очень даже мое…

— Бенедикт, съездите вы к этому амбару, — взмолилась появившаяся в дверях Анфиса Ксаверьевна, уже отчаявшаяся найти безболезненный способ выставить ссорящихся из своей гостиной.

— Я за выезд от пяти рублей беру, — невозмутимо сообщил криптозоолог.

Ехали на немного потертых, но крепких и вместительных дрожках Калины Ипатьевича. Тянула их не слишком красивая, двужильная лошадка, которая даже самый крутой склон брала не запыхавшись.

В хвост купеческому экипажу пристроилась верткая эгоистка Модеста Дионисовича. Франтик заявил, что не допустит, чтобы его доброе имя порочили в доме милейшей Анфисы Ксаверьевны.

Негоциант поминутно оглядывался назад, бурчал что-то в короткую бороду, но против такого сопровождения сильно не возражал.

— Я ж ее еще девочкой помню, — вдруг доверительно сообщил криптозоологу Калина Ипатьевич, когда они свернули с Пекарского переулка. — Из семьи хорошей, купеческой, толк в торговле и делах знает, с покупателями поговорить умеет, да не с простыми, дворянского звания тоже.

И хозяйка ладная, чем моим дитям не мать? Я ж тогда по молодости к отцу ее в дом тоже хаживал, все присматривался, ждал, когда в брачную пору войдет. Да поди ж ты, недоглядел! Свел ее со двора офицерик какой-то плюгавенький. Ну и как не свести? Красавица, характер тишайший, говорит — словно горлица воркует.

На подобные поэтические сравнения сэр Бенедикт изогнул одну бровь, и дело было вовсе не в том, что в его собеседнике сложно было заподозрить такие бездны красноречия.

Просто образ властной домовладелицы никак не вязался с расточаемыми в ее адрес комплиментами.

Калина Ипатьевич, ни на что не обращая внимания, продолжал править лошадкой и жаловаться на творящиеся в его жизни несправедливости пораженному слушателю:

— И ведь опять же уведет ее этот скалозуб, саврас проклятый. Льстивыми речами заманит. У самого за душой ни копейки. Ни кожи ни рожи, одна зубастость эта бесовая.